Книга По степи шагал верблюд, страница 53 – Йана Бориз

Не так, ох не так представляла себе Глафира замужнюю жизнь в пору голоногого детства и застенчивого тревожного девичества. А как? Да во сто крат хуже! Без шелков, без бархатных портьер, без беседки в саду и без жаровни, над которой колдует умелый Федор, а она сидит в кисейном платье в горнице как барыня и ждет, когда подадут обед на лакированный столик.

– Мам, я к Полине Глебовне книжку читать, не теряй меня! – Лобастая голова сына с плотным ежиком жестких, со спичку толщиной, смоляных волос мелькнула в складках бархатной занавески и тут же исчезла.

– С Богом, Женечка! – только и успела выдохнуть.

Единственный сын – скромный, воспитанный, образованный. Гордость материнского сердца. Жаль, что вторая и третья беременности закончились прежде срока. Была бы у Женьки сестричка, узкоглазенькая красотулька со щечками-яблочками. Вот бы наряжалась китайской куколкой, каких на чайниках рисуют, надувала губки бантиком, сосала тайком от матери толстенький пальчик. Как бы Федька ей потакал, баловал да любовался!

Но не сложилось, а после двух выкидышей и вовсе не смогла понести. Переживала. А благоверный утешал, мол, Бог сам решает, кому сколько детей иметь, ты не виновата. И притчу китайскую рассказал.

Как будто у какого‐то бедняка был прекрасный белый конь, а император того коня захотел купить, но старик не отдал. Через несколько дней красавец скакун пропал. Украли, видать. Люди приходили и жалели глупца: зачем, дескать, не продал, от богатства отказался, а теперь ни коня нет, ни золота. Но старик им отвечал, что еще неизвестно, кого что ждет. А потом конь прискакал и с собой диких сородичей привел не меньше косяка. Люди позавидовали и опять начали языками чесать. Вот, мол, повезло бедняку, он теперь богачом стал. Но старик и тут их попридержал, снова сказал, что это еще не богатство, неизвестно, кому что уготовано. Сын того бедняка, объезжая диких лошадей, сломал обе ноги. Неугомонные болтуны снова беспокоили беднягу сочувственными речами: хоть ты и богат, говорили, зато сын калекой стал. И опять, в третий раз, запретил им старик попусту разглагольствовать. Подождите, мол, завтра все может измениться. И точно, вскоре война началась, всех парней в армию забрали, а стариков сын со сломанными ногами дома остался. Люди не успокаивались – везучий, мол, сына сберег, когда наши ушли головы сложить. А старик им снова и снова повторял: не торопите события, не ведаем, где завтра проснемся.

Вот такой притчей побаловал китаец жену, доказывая, что сетовать и горевать – лишнее, одному Богу ведомо, где чья судьба.

Глафира вскипятила чайник и заварила душистых мятных листьев, положила меда в тонкую фарфоровую чашечку, уселась чаевничать. Ранней весной в огороде работы нет, а Шаховские отпустили пораньше, у них теперь прислуги много. Можно бы и вообще не работать, помогать Федору в лавке, но она привыкла к муаровой гостиной, где до сих пор чудились шаги покойной Елизаветы Николаевны, руки сами собой тянулись к старым шахматам, с которыми проводил вечера покойный Веньямин Алексеич. Усадьба давно стала вторым домом: там она сроднилась с невезучим Федором, туда прибегала с мольбами о помощи, когда тяжело заболел маленький Женька, там научилась отличать хорошее от плохого.

Нынче хорошего стало больше, а раньше и плохого хватало. Муж косноязыкий, ни кола ни двора, лавчонка, каких раньше в этих местах не водилось, диковинная трава на огороде, от которой и проку‐то нет. Косились злые сплетницы, обзывали «китайкой». Шаловливые пацанята гурьбой провожали домой, пока была на сносях, кричали: «Эй, Глашка, китайчонка родишь? Узкоглазого? Черномазого?» Она старалась не обращать внимания, но почему‐то щеки становились мокрыми и солеными. С рождением Евгешки все стало волшебным образом налаживаться: торговля пошла в гору, ароматные китайские блюда всем полюбились, соседские мальчишки перестали обзываться. А теперь и вовсе – бархатные портьеры!