Книга По степи шагал верблюд, страница 92 – Йана Бориз

– Полина, – протянул князь, – что это значит?

– Все хорошо, папенька, я больна, пусть все это видят. Так нам проще станет передвигаться. Женя здорово придумал.

– Не спорю, Эжен проявил чудеса смекалки. И очень кстати.

– Мне отец рассказывал, – потупился Жока, – что они в караване такую штуку придумывали. Если знали, что поблизости грабители, притворялись, что кто‐то капитально подцепил заразу.

– Очень умно. Благодарность Федору Ивановичу и тебе, его достойному сыну.

– Только позвольте варенье с лица смыть, – засмеялась Полина, – лучше я у маменьки красок возьму.

– Тронемся поскорее, пока они не опомнились, – заторопился стеснительный выдумщик, и через полчаса путники тронулись, так и не повидав хозяйку.

Людей на тракте становилось все больше, это обнадеживало. Немало отыскалось желающих перезимовать под охраной генерала Краснова – атамана Всевеликого войска Донского. Идти становилось не так боязно, но скорость замедлилась. Полуденную жару переждали в приветливом постоялом дворе, где подавали паштет из утиной печенки.

– И чем же вам не фуа-гра, маменька? – развеселилась Полина, замотанная по‐крестьянски в платок, так что на виду оставался только пятачок розового личика. – Ничем сей деликатес не уступает шедеврам парижских поваров.

– Вкус отменный, – согласился Глеб Веньяминыч, – вот только сервировка все портит. Вкус блюда зависит не только от ингредиентов, но и от того, где его подают. Слышится ли плеск моря, звуки свободного и открытого мира. Или ты глотаешь кусок в страхе, что вот-вот отберут.

К вечеру сделали привал в татарской деревушке у дальних родственников Гарифуллы. Здесь надеялись отоспаться. Денег татарин потребовал вдвое больше, чем платили за прошлый постой, половину взял деньгами, а вторую – часами. Глеб Веньяминыч не жаловался. Лишь бы добраться живыми до места. Самые дорогие фамильные украшения Дарья Львовна зашила в платья, то, что попроще, растолкала по чемоданам. Станут искать, придется все перерывать и вскрывать. Не так‐то просто. По прошествии трех месяцев она и сама начала забывать, где и что запрятано. Даже обручальное кольцо, с которым никогда прежде не расставалась, сняла с руки, поцеловала и пришила суровой ниткой к подкладке Жокиного кителя.

– Это самая большая моя ценность. Я знаю, ты не потеряешь, – сказала она, глядя ореховыми, как у Полины, глазами.

Теперь Жока часто прижимал руку к тому месту, где невесомо колотилась о сукно священная реликвия семьи Шаховских. Его внимательный повзрослевший взгляд подолгу останавливался на живописных рощах, полях, людях, говоривших с ним на одном языке, и внутри раздавался печальный звон эмигрантского колокола. Без пяти минут беглец грустил о несделанном, невыслушанном и невыкрикнутом, о том, что кто‐то другой будет ставить запятые и точки в истории его родины, будет казнить и прощать.

Дон показался на третий день к вечеру. Возле пристани колыхалась толпа. К отправке готовили пассажирский пароход, три баржи и несколько суденышек поменьше. Глеб Веньяминыч решил не искушать судьбу, ночуя на берегу. Переплатив с лихвой, он добыл две крохотные каюты на пароходе. Кажется, здесь порядка наблюдалось поболее, чем в окрестностях Царицына. Впереди ждал Новочеркасск – столица нового государственного образования, затем батюшка Ростов, именуемый воротами Северного Кавказа.