Книга Игра перспектив/ы, страница 96 – Лоран Бине

Эта Плаутилла даже не стала отрицать, что собственноручно открыла двери некоему, с позволения сказать, бедолаге, увидев, что тот в затруднительном положении: дескать, наш долг приютить нуждающегося и прочее в том же духе, неслыханно! Но то ли он увидел меня с отрядом гвардейцев, то ли есть тому какая другая причина, как бы то ни было, когда я вернулся, его и след простыл. По словам Нальдини, он вплавь направился к Санта-Мария дель Фьоре, куда устремилась целая толпа, чтобы там укрыться. Картину не найти, а Плаутилла не желает говорить, куда ее дела. (У меня нет сомнений, что вещь где-то спрятана этим дьяволом в женском обличье. Зачем? Неизвестно. Сама возможность бросить мне вызов для нее, несомненно, уже отрада.) Ожидая вестей от вас, я собираюсь, если понадобится, камень за камнем разобрать весь приют в поисках проклятой картины.

Флоренция, 14 сентября 1557

Винченцо, меня десять раз чуть не смыло, но я здесь, жив и относительно невредим. Я получил два послания, которые вы благоразумно передали для меня к воротам Сан-Никколо. Оставайтесь в Приюте невинных, отыщите картину. Я немедленно направлюсь в собор Санта-Мария и возьму с собой отряд гвардейцев, как только мы раздобудем нужное число лодок, ведь в этом болоте скоро и лошадь до дна не достанет.

Флоренция, 15 сентября 1557

Умоляю его светлость не верить тому, что могли сказать ему обо мне в связи с этим новым делом, и клянусь перед Богом, что невиновна как в преступлениях, в коих меня сейчас обвиняют, так и в предыдущих.

Да, я решила помочь человеку, попавшему в беду, – что в этом предосудительного? Позволь я ему утонуть, разве в этом не было бы вины? Я не представляла, кто он такой, да и откуда было бы мне знать, что это злейший враг его милости? Разве не должен был этот Пьеро Строцци, которого я никогда в жизни не видела, находиться во Франции? Что он делал во Флоренции? А главное, как я могла догадаться, кто это? Господь велит мне помогать ближним, и только это всегда определяло мои поступки и направляло меня. Да, я открыла двери убежища постороннему.

При нем была картина, завернутая в покрывала, он оставил ее в келье, которую я ему отвела, дабы он мог отдохнуть, поскольку вид у него был очень усталый. Когда он поспешно скрылся, не взяв картину, молодой Нальдини стал умолять, чтобы я ее показала. Признаюсь, его настойчивость пробудила во мне грех любопытства, присущий моему полу. После ухода незнакомца я пошла в келью и распаковала картину. Вот и все мое признание: кроме любви к Господу, мне знакомо всего одно проявление любовного чувства – любовь к живописи.

Но то, что я увидела, сняв покрывала, привело меня в ступор. Это было бесовское зрелище, рожденное чьим-то одержимым умом, и меня саму увиденное словно околдовало. Из оторопи меня вывело возвращение настоятеля в сопровождении гвардейцев. Я тогда подумала, что он явился за мной и сейчас снова арестует. Придя в ужас от мысли, что это непристойное и кощунственное изображение с моей помощью проникло в стены заведения, слывущего обителью невинности, а не разврата, я решила избавиться от этой вещи и выбросила ее в окно. Следовательно, когда настоятель Боргини предстал передо мной, а точнее, когда я спустилась его поприветствовать, предмета, который он искал, в здании уже не было, его уничтожил поток. Испугавшись, что меня вновь обвинят в каком-нибудь преступлении, я предпочла полностью отрицать в разговоре с доном Винченцо, что имею хоть какое-то представление об этой картине. Когда паводок кончится, может, и найдется покореженная доска, с которой воды Арно смоют краски. Мне, кстати, думается, что Потоп, ниспосланный нам свыше, есть не что иное, как проявление гнева Господня и одновременно средство исцеления от этой нечестивой живописи. Если так, то правосудие свершилось, и, не пытаясь гордиться тем, что послужила его орудием, я рада своему скромному в этом участию.