Книга Закат, страница 135 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

В чем Нисимура был прав, так в том, что сбрасывать оковы эгоцентризма оказалось почти что приятно. Люди из WWN частенько называли себя «слугами гражданского общества», почему-то умалчивая о шести-семизначных зарплатах за свой «бескорыстный труд». Личико вспомнил, как один оппозиционер в интервью каналу жаловался: мол, президент Буш после 11 сентября упустил шанс, выпадающий раз в поколение, подтолкнуть американцев к добровольной и единой работе на благо общества, практически к коммунизму; мол, лучше шанса с поры Второй мировой войны не выпадало. И вот прошло несколько десятилетий – и Личико понял: а парень-то в чем-то прав был. Самоотверженность и готовность поступиться собственным ненаглядным «я» моглиспасти мир.

Нисимура проскользнул в амбразуру слева от «Циркуляра». Личико наблюдал, как жители окружили его, словно орда зомби. Дальше Личико почти ничего не видел; солнце уже село, и он едва заметил, как Грир крадучись направилась на юг, к заливу. Ее лук казался прямым, без изгиба, на фоне согнутой спины. Личико не знал, что делать. Пойти за Грир, убедиться, что с ней все в порядке? Остаться здесь и ждать, пока Шарлин закончит свой путь земной? Или отправиться за Нисимурой и стать «верным помощником шерифа», каким он всегда был? На самом деле выбора не было. Если результаты завтрашнего голосования окажутся под угрозой, его обязанность – говорить правду тем, кто может попросить об этом. Личико спустился по лестнице хосписа, и ему показалось, что лодыжки слегка хрустят: бряк-кряк.

Личико поздоровался с часовым, вымыл руки и прислонился к пушке, радуясь, что тусклый мерцающий свет факелов форта скрывает его лицо. Люди, находившиеся за этими каменными стенами, сходили с ума от беспокойства; запах их страха напоминал запах зомби, выползших с поля боя генерала Сполдинг. Возможно, Мьюз поступил мудро, уйдя после явления Линдофа.

Нисимура однажды сказал, что мир суров, а утопия – хрупка.

Личико оперся на пушку почти всем весом. Хотел, чтобы эта допотопная чугунная дура сняла тяжесть с его души. Он вспомнил долгую ночную беседу, которую провел с Нисимурой и Шарлин после того, как приехал сюда четыре года назад. Это было его лучшее воспоминание после рокового октября. Возможно, это в принципеего лучшее воспоминание – и точка. Когда еще в своей жизни, полной безразличных моделей и пренебрежительных коллег, Личико чувствовал себя по-настоящему уместнов чьем-либо обществе?

Они втроем побывали в столовой Форт-Йорка, построенной в 1815 году – по крайней мере, так гласил плакат, – и уборка тарелок со столов превратилась в поистине волшебный междусобойчик. Нисимура, ведущий себя неформальнее и нормальнее некуда, упершись локтями в стол, излагал идеи, разработанные им в Мексике, Соединенных Штатах и Канаде.

– А вот вы двое, – спросил он, – религиозные люди?

– Мои предки – убежденные карикатурные католики, – откликнулась Шарлин с пола, где умудрилась уютно устроиться. – Такие, с четками. Забавные дела: вера крепнет, когда ей не уделяешь полжизни. Может, это и богохульство… но разве не правда?

Личико задул целый ряд свечей, прежде чем пересесть поближе. Он был еще новичком в ту пору и стремился уберечь этих людей от зрелища своего лица.

– Раньше я никогда особо не задумывался об этом. – Он пожал плечами. – Никогда ни о чем особо не задумывался, собственно.