Книга Леденцы со вкусом крови, страница 30 – Дэниел Краус

В последнее время я захожу в мамину комнату только ради Эллен. Нам нравится эта горячая штучка-танцовщица. Я лежу на кровати, пресс горит, потому что сжигается жир, и я смеюсь как сумасшедший. Мама кладет руку мне на спину, и я слышу, что она тоже смеется. Мы очень мило проводим время, но больше часа я у нее не задерживаюсь. Вонь ужасная, пахнет гнилыми фруктами и пластырями.

Как-то раз в январе мама вышла на кухню, чтобы приготовить тосты в честь нашего возвращения в школу, но она плохо завязала халат, и я заметил с внутренней стороны ее ног кучу болячек. Есть после этого я не смог. Посыпал тост сахаром и отдал Лили.

Иногда по ночам я просыпаюсь от кошмаров, в которых мамина болезнь, какая бы она ни была, передается мне. Ну не умею я мыслить позитивно, когда ночь на дворе. Позитивные мысли – это вот, например, каким крутым был мой отец, раз родил такого лихача, как я. Он ведь не валялся на кровати. Он встал, надел свой модный костюм, сел в крутую тачку и поехал спасать мир. А ночью я уверен лишь в одном: я сын своей матери. Я сын своей матери, и для сложения пазла этого мало.

Хотя постойте. Подождите. Хватит фиксироваться на проблемах. Иногда мама все же удивляет меня. Например, тыквой. Кто бы мог подумать, что мама подарит мне тыкву на Хэллоуин? Во мне снова зашевелилась надежда. Безумная надежда. Надежда на Барака Обаму. Ладно, беру свои слова обратно.

Сморщенный Джек-фонарь напоминает маму. Нет, я не должен был этого говорить. Мама – это не тыква. В ней не водятся насекомые. С ней все в порядке. С ней все в полном порядке. В один прекрасный день она поставит «Неделю акул» на уши.

Робби безвозмездно помог мне с девками, так что я решил поддержать его насчет звонка дилеру. Говорю ему:

– Точно, ты настоящий мужик. Кроме того, нужно хорошо подготовиться к нашему плану со сладостями.

Он очень вдохновился, защелкал и скорчил хулиганскую рожу. Начал подпрыгивать, хлопать себя по голове и рычать: «Утки могучие! Утки могучие!» Само собой, он кричал другое слово, но пусть будет так, мы же в доме Робби.

Его лицо реально раскраснелось, словно вот-вот лопнет, и он с важным видом вернулся в дом, тряся брюхом. Я пошел было за ним, но вдруг замер, заметив пару шикарных перчаток, торчащих из-под крышки старой разбитой гидромассажной ванны. Черт, вот это находка! Если я отрежу от этих перчаток пальцы, они станут похожи на перчатки Гришнаха! Когда Даг увидит, она обоссытся, или что там девчонки делают!

Лили-путка не хотела расставаться с букашками из тыквы, но на улице стало прохладно, и, если этого не заметить, легко можно подхватить воспаление легких. Она поняла, что я настроен серьезно, достала рулон скотча (где взяла только?), вытянула ленту и заклеила отверстия – основные, глаза и рот, – чтобы ее друзья-букашки оставались внутри. Сомнительно, но окей. Думаю, не критично. Ну трип такой у девчонки.

Мы зашли в дом, а Робби снова залез на турник, пытаясь подтянуться. Как я уже говорил, это прям потеха, но в этот раз я смолчал. Смолчал, даже когда он спрыгнул на землю, как Мститель из «Марвел», и предпринял самую жалкую попытку отжаться, какую я видел в жизни. Затем подскочил, весь взмокший, взбудораженный, схватил телефон, набрал номер и прижал к потному уху.

Звонок прошел с каким-то напрягом. Тупые упражнения, возможно, и придали толстяку уверенности, но еще он запыхался. Продавец взял трубку, а Робби на том конце провода хрипит. На это было больно смотреть. И Робби такой, вопросительным тоном, как будто сам сомневается: