Онлайн книга «Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров»
|
И все больше в ночи. Авдотья, когда впервые ее отлучки заметила, испугалась. Стала увещевать, но Марена словно не слышала, только поглядела холодно. А ночью опять ушла. Авдотья помучилась – и пошла потихоньку следом. Думала, бегает дочка на свиданья, но ничего такого не увидела. Марена бродила одна, улыбалась вьюге, как сестре, а заслышав людские голоса, отступала в сторону, сливалась с густыми тенями. Страшно было Авдотье глядеть на нее такую, муторно на душе. Больше она за Мареной не ходила. Игнату ничего не сказала: он к названой дочери тоже сердцем прикипел, узнает, только зря опечалится. Или, того хуже, решит Марену в избе запереть, и тогда неизвестно, как оно повернется. Нет, у Игната в кожевенном конце и так забот полон рот. Раз за разом, слыша в сонной тишине шорох девичьих шагов и едва различимый скрип дверных петель, Авдотья убеждала себя, что попросту не хочет ссор, но даже самой себе не желала признаться, что боится. Ворочалась в темноте, вздыхала. С горечью думала о том, как скоро люди станут упрекать ее за то, что Марена не показывается в церкви. Придется изворачиваться, не говорить же, что названая дочь, как вошла в их с Игнатом избу, ни разу иконам в красном углу не поклонилась да лба не перекрестила. Чем дальше, тем больше боялась Авдотья того, что сотворила. Видела – неладно с девкой. Впрочем, ладно той зимой ничто не было. Старики, конечно, всегда говорили, мол, солнце на лето, зима на мороз, но таких холодов не могли припомнить. Свинцовые тучи, затянувшие небо на солнцеворот, все не рассеивались, солнце пряталось за их непроницаемой завесой, как стыдливая невеста от сватов. Люди, хмурые, под стать небу, сидели по избам, жались к печам и друг другу, выходить старались только по неотложной надобности, охали, вдохнув колючий густой воздух, и торопились вернуться в тепло. Непривычная тишина стояла на улицах. Только и слышно было, как трещали на морозе бревна. Мелкие птахи замерзали на лету, падали в снег. Только вороны, казалось, не боялись холодов, пировали стылой падалью, раскатисто каркали, стаями слетались на подворье. Авдотья гнала их метлой, да без толку, хоть бы что проклятым, всякий раз возвращались. Будто звал их кто. А может, и впрямь? Она ежилась неуютно, глядя, как нежит недобрых птиц Марена, гладит по угольным перьям, кормит с руки кусочками мяса. А те и рады, садятся ей на плечи, ластятся. Вслух Авдотья хвалила дочку: «Что за добрая душа, – говорила, – всякую зверушку жалеет». Однако сердце ее беспокойно, болезненно сжималось при взгляде на Марену, тенью скользящую по заснеженному двору в окружении черной каркающей свиты. Хлеб рос в цене день ото дня, и хоть рыбаки да охотники старались без отдыха, призрак голода уже маячил впереди. Обезумевшие от холода мыши лезли в избы, полчищами собирались под скирдами, в амбарах и хлевах, портили и без того оскудевшие запасы. Поднимались заложные покойники, стучали ночами в окна, щерили зубы, звали родных. Кто шел на зов, уже не возвращался. Выходили из лесу волки – их тоже гнал голод, отчего они наглели без меры и, не скрываясь, шастали ночами по улицам, забирались в подклети, резали отощавший скот и даже цепных собак. Авдотья подглядела однажды, как Марена, что единственная, пожалуй, во всем посаде не страшилась покидать избу после заката, треплет серого разбойника по загривку, а тот лижет ей ладонь, поджимает хвост. Охваченная суеверным ужасом, Авдотья прикрыла ставни, на цыпочках отошла от окна и до утра потом не спала, молилась всем известным ей святым, каялась за то неведомое, что по глупости своей впустила в мир. Но на исповедь не пошла, хотя отец Георгий, что почти не выходил нынче из храма, отмаливая грехи людские, исхудавший, бледный, с лихорадочно горящим взором, каждое воскресенье призывал чернореченцев к покаянию. Авдотья боялась, сама не знала, чего больше: гнева отца Григория или того, что может случиться с дочерью, ежели все выплывет, а более всего – того, что может сотворить с обидчиками Марена. Так и маялась, не находя облегчения. |