Книга Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров, страница 81 – Саша Гран, Анна Щучкина, Евгения Липницкая, и др.

А тринадцатой ночью явилась старуха Грила.

Она прокралась от порога к его тахте, как вор. Штефан не мог шевелиться, лишь наблюдал сквозь пелену слез, как она приближалась. Он слышал, как глухо постукивали по полу ее копыта, все громче и смелее с каждым шагом.

Грила оскалила острые зубы. Наклонилась. Потянула носом. Облизнулась раздвоенным языком.

И прошептала:

– Гнилое – самое вкусное.

Ответить Новак не смог – не было сил. Но когда Грила начала пожирать его, начиная с самых разложившихся частей, он все еще был в сознании.

* * *

Анжелика Росси пришла утром следующего дня. Она несла с собой целую сумку лекарств и еды, а еще запасной ключ, который с трудом выпросила у хозяина дома.

Однако ключ ей не понадобился: дверь в квартиру оказалась распахнутой.

Внутри не было ни следа проживания в ней Штефана Новака.

Пропали и все его картины, до последнего наброска.

Только затхлый запах разложения скорбным шлейфом витал в воздухе.

Яна Вуд

Первый раз я увидел ее, когда умерла моя сестра. Лицо бледное, точно иней, волосы черные и блестящие, как ядовитые змеи. Я сразу понял, что она не человек. Было что-то неживое, кромешное, потустороннее в ее беспросветных глазах, резковатых движениях, белом, почти прозрачном платье, ее запахе. Она пахла дымом, стужей и смертью.

Мара – самая жуткая из богинь. Прекрасное и кошмарное воплощение ночи, смерти и зимы. Она редко являлась людям, не ведаю, отчего она показалась мне тогда. Быть может, оттого, что той зимой смерть постучалась в двери моего дома в третий раз, и Мара решила, что нет больше смысла таиться? А может, она уже тогда увидела во мне что-то, еще не ведомое мне самому.

Сперва смерть забрала мою мать, потом отца, и вот теперь – младшую сестру. Страшный мор бушевал в наших краях. Погребальные костры стали привычным явлением. Болезнь отнимала жизни и старых, и молодых, не жалела никого, даже детей, а меня почему-то пощадила.

Я знал, Мара пришла за душой моей сестры. Знал, что она не повинна в ее гибели. Она лишь пришла, чтобы сопроводить ее в Навь. Но все равно, когда грудь сестры перестала вздыматься и Мара коснулась ее руки, неотрывно глядя в мои глаза, я испытал жгучую ненависть. Мне хотелось заорать и броситься на нее, прокричать: «Будь ты проклята! Не смей забирать ее душу! Не отнимай мою сестру! Она – последнее, что у меня осталось!..»

Однако Мара исчезла так же незаметно, как и появилась, и я остался в холодной избе совсем один. Не хотелось топить печь, пить или есть. Я просто сидел на лавке подле тела сестры и невидяще глядел перед собой. За печкой недовольно ворчал домовой, гремел пустыми тарелками. Внимание мое привлекал, видать, совсем оголодал. Но мне было не до него.

Не ведаю, сколько я так просидел, когда передо мной снова возникла она. Темные глаза прищурены, густые брови сошлись на переносице, лицо же белое, как кость. Мара застыла напротив меня, и я мог разглядеть каждую его черточку.

– Не терпится в Навь попасть? – тихо спросила она. – Замерзнуть хочешь? – Ее голос был хрипловатым, трескучим, как мороз, как снег, хрустящий под сапогом, и при этом он завораживал, околдовывал, пробирал до костей.

Я моргнул несколько раз, желая убедиться, что это не сон, что великая богиня смерти и впрямь стояла посреди избы и говорила со мной. Ее изучающий взгляд опечалился, в нем читалось что-то вроде понимания.