Книга Пыльные перья, страница 42 – Ольга Дехнель

– Я не скажу Грину ни слова. Если, – Саша улыбалась нехорошо, с жестоким, победным каким-то удовольствием, – если ты соберешь остатки мужества в кулак и начнешь объясняться со своим лучшим другом сам. Я скажу тебе почему. Потому что Истомин заслужил чуть больше, чем этот дешевый цирк. Разве я неправа? А сейчас пусти меня, мне больно.

Он отступил на шаг, и Саша знала: враг бежит. Он тянул носом воздух, все пытался взять себя в руки, и ничего у него не получалось. Саша успела подумать, что давно его таким не видела. Настолько потерянным. Настолько катастрофически одиноким. Ярость сползла с лица, оставляя за собой только детскую растерянность. Рядом всегда был Грин, готовый сгладить острые углы. Рядом всегда была она сама, в конце концов, и они говорили на одном языке, для Саши становиться улучшенной версией себя было не нужно.

Сейчас он казался оторванным от реальности, от жизни Центра, а Мятежный, в отличие от Саши, Центру принадлежал всецело. Возможно, из них всех он был лучшим. Лучший из худших. Из бедных сирот и полукровок.Саша не улыбалась больше. Он сжимал и разжимал кулаки, не зная, за что схватиться – хорошо бы за ее шею. И долю секунды она честно ждала удара. Это ледяная змейка, поселившаяся в животе. Саша вернется к ней позже.

И кто его таким сделал? Таким большим и таким нелепым?

Саша добавила тихо, осторожно, почва у нее под ногами была топкая, а обвалиться всем телом, незащищенным и ободранным, в пожар под названием Марк Мятежный, ей совсем не хотелось:

– Я ни за что. Понимаешь? Ни за что. Не сделаю ему больно. Да, я ненавижу Центр и не хочу провести свою жизнь, колдуя над входом в Сказочный мир. Но у Грина нет этой жизни. И вот ты, ты сделаешь ему больно, если продолжишь в том же духе. Марк, пожалуйста. Пойдем. Тебе надо успокоиться.

Когда она протянула к нему руку, он не отпрянул, не дернулся, он про себя попытался удивиться, какие сильные у нее пальцы, когда они сомкнулись у него на запястье. Саша тянула его за собой с бешеным упорством, когда он отозвался, наконец, хотя сил будто не было. И бешенства не было тоже. Было пусто и больно. Обеим сторонам.

– Но если ты его ранишь – ты знаешь, что будет.

Она покивала, светлые волосы падали на лицо, и он видел, где у нее на плечах и на запястьях наливаются синяки. Мятежный не хотел слишком напряженно думать, как она будет объяснять это Валли. Всегда находила способ. Найдет и сегодня.

– Знаю конечно, – отозвалась негромко. – Ты меня убьешь. Только раньше ты себя убьешь. Если так продолжишь.

Как живут люди, если не закапывают себя в горячих углях собственной боли?

Марк не стал с ней спорить, не стал продолжать разговор. Только сжал зубы и отвернулся, ушел, не разбирая дороги, дальше по коридору. Саша задумчиво смотрела в спину торопливо уходящему по коридору Мятежному. И вот это действительно было похоже на бегство.

Сколько еще боли сможет жить под этой крышей?

Дети Центра привезли с собой мало вещей и много боли. Выросли дети, выросла и их боль.

(Когда в Центре в городе над Волгой появилась девочка)

Пропало перышко…

Мамина шкатулка, а особенно мамин браслет, были Сашиной гордостью, маленьким кусочком дома где-то среди волчьей стаи. Всем, что у нее осталось, потому что ту часть наследства, что лежала в банке, Саша получит только в день совершеннолетия. И даже тогда оно не станет материальным, не будет помнить родительские прикосновения и руки. Шкатулка не сгорела в огне, а украшения даже будто стали сверкать ярче. Мамины любимые серьги, ее кольца, Саше тогда они были великоваты.