Книга К морю Хвалисскому, страница 74 – Оксана Токарева

Свежий ветер тревожил речную гладь, шатался по городу хмельным гулякой, кружа в бешеном хороводе желтые облака пыли, проникал под своды булгарских жилищ, прогоняя оттуда смрадную духоту, наигрывал разудалые плясовые на струнах корабельных снастей. И ни один торговец, у которого заполоскался в небе выдранный из земли край шатра или унесло в степь не ко времени развернутую узорчатую паволоку, не посмел возроптать, возводя напрасную хулу на легкокрылого проказника. А бог Велес, стоящий на высоком берегу, с опаской глядел за реку, откуда уже доносился раскатистый голос Перуна, и вздымалась грива его борзого коня.

Люди Вышаты Сытенича, привыкшие все толковать иначе, чем было принято у поколений их предков, слушая песню ветра и грома, говорили, что это летит на огненной колеснице Божий избранник Илья-пророк. Тороп с ними не спорил: каждая вера несет свою мудрость. Для него Перунов глас звучал набатным призывом, ветер плакал и стонал голосами загубленных родичей. Мерянина бросало в жар и в холод, когда он думал о том, что убийца его отца смотрит на ту же реку, дышит тем же воздухом, ходит по земле того же города, что и он. А вдруг хазары уже уехали? А вдруг он не сумеет их отыскать?

Кое-как справив свои ежедневные повинности, ни у кого не спросясь, не думая о предстоящем наказании и не надеясь вернуться, Тороп пошел в город. Он прихватил с собой нож, каким прежде разделывал мясо. Его острое лезвие уже однажды изведало оленьей крови – мерянин как раз брал его с собой на охоту в тот памятныйдень, когда вышедший золотоволосым оборотнем из солнечного луча Лютобор отнял жизнь у Черного Вдовца. Будет ли добрый нож так же крепок, чтобы продырявить шкуру хазарского оленя?

Конечно, Тороп предпочел бы иметь при себе свой верный лук – в туле давно была припасена заветная каленая на огне черная стрела, отмеченная крестом – стрела мести. Но лук не то, что нож – за пазухой не утаишь, а Правда, как известно, запрещает холопам оружие в городе носить.

Его путь лежал мимо серебряного ряда. Там по-прежнему было больше зевак, чем покупателей, и изящные женские украшения так же лежали по соседству с жестоким оружием, отнимающим чью-нибудь жизнь, чтобы эти украшения добыть. И всадник в драгоценном венце все скакал по круглому полю на тонконогом, долгогривом коне.

Рядом лежало другое блюдо. Два богатыря, с головы до ног закованные в сверкающую чешую гибких кольчатых доспехов, увенчанные островерхими шлемами, сошлись в смертельном единоборстве. Один замахивался кривой саблей, другой натягивал лук. Добрые и благие боги! Отнимите радость, отнимите саму жизнь, только позвольте так же сойтись в поединке с Булан беем!

Словно в ответ, над его головой пророкотал громовой разряд: тучегонитель Перун услышал мольбу!

Гроза обходила град стороной. Вороной Перунов жеребец спешил на вольный простор состязаться в беге с вольными степными собратьями, прельщать клубящейся серебряной гривой красавиц-кобылиц, купать в дождевых струях истомленных жарой жеребят. В степи полыхали праздничные костры зарниц и грохотали разноголосые бубны яростного небесного пиршества, а над рекой облачное покрывало распускалось цветами пронзительной бездонной лазури.

Влажный удушливый зной вновь разлился над городом, когда Тороп, наконец, добрался до хазарского лагеря. Высокие послы кагана и их свита раскинули свой стан в самом сердце царского града. Ветер полоскал стяг с изображением семисвечника – священной эмблемы каганата. Крытые войлоком плетеные из ивовых веток вежи и повозки с высокими колесами, расположенные охранительным кругом, обороняли несколько больших, пышно убранных шатров, украшенных изображениями родовых символов и увенчанных длинными конскими хвостами. В этих шатрах обитали знатнейшие мужи – белые хазары, как их называли в каганате.