Книга Мое убийство, страница 19 – Кэти Уильямс (США)

В конце концов мы узнали, что его зовут Эдвард Ранни. Звучит как выдумка, но это его имя. Такое имя дала ему мать – Эдвард Ранни, нечто из мира старомодных рок-баллад, гитарных рифов, хриплых голосов и скорбных мотивов.

Иногда я думаю о его матери. Мне не нравилось думать о нем самом, но о его матери – почему бы и нет? Я ничего о ней не знаю и видела ее только на видеозаписях из зала суда. Я не читала заметок об этой женщине, не смотрела интервью с ней. Даже ее имя было мне неизвестно. Мамаша Ранни – так я мысленно ее прозвала.

Мамаша Ранни явилась на оглашение приговора сыну. Я смотрела трансляцию на экране. В зале суда она сидит в первом ряду прямо за сыном и поднимается вместе с ним и адвокатами, когда наступает время узнать, сколько лет ему впаяют. Ей не следует вставать. Судья вежливо просит ее сесть на место, но она лихорадочно мотает головой, и в конце концов ей разрешают слушать стоя. Когда ее сына приговаривают к пожизненному, она кивает – так и знала. Когда объявляют, что срок Ранни включает сорок лет обскурации – хотя это тоже не должно было стать для нее сюрпризом, – она закрывает лицо ладонями, как ведущий в прятках. И начинает всхлипывать.

Иногда мне нравится ее себе представлять. Ну, не то чтобы нравится. Иногда я ее представляю. Просто так получается. Я представляю себе мамашу Ранни, но не пожилую женщину в зале суда, прижавшую к лицу руки с розовыми костяшками. Нет, я представляю ее своей ровесницей в однотонном синем платье на пуговках спереди. Почему именно в синем? Почему на пуговках? Не знаю. У меня самой никогда не было такого платья. В моем воображении мамаша Ранни сидит в кресле, волосы падают ей на лицо, у нее на руках младенец. Кто-то открывает дверь, из коридора в комнату льется свет, и она поднимает голову, чтобы взглянуть, кто там. Вот и все, что я себе представляю.

Она дала сыну имя Эдвард, зная, что у него будет фамилия Ранни. Возможно, ей нравилось, как это звучит. Иногда я прижимаю колени к груди и раскачиваюсь взад и вперед. Иногда я думаю о том, каково это – расстаться с собственным ребенком навсегда, знать, что не увидишь его до конца своих дней, хотя оба вы живы. Иногда я выскакиваю на улицу и иду так быстро, как только могу, не переходя на бег. Иногда я представляю ее себе, ту женщину – как она поднимает голову, услышав что-то за дверью.

– Вот и проблема явилась, – сказал Хави. И улыбнулся мне своей самой доброжелательной улыбкой.

Проблема. То есть я. Дело было на следующий день, в будни, и я стояла в коридоре возле кабинета Хави, разглядывая его силуэт сквозь дымчатое стекло. Я прекрасно знала, почему меня вызвали на беседу: речь пойдет о том, что произошло с мистером Пембертоном, о том, как я накосячила. Спустя примерно вечность – всего несколько минут – силуэт Хавьера резко вырос, дверь распахнулась, и на пороге возник он сам: в вязаном жилете, с тонкой полосой щетины над верхней губой, похожей на молочные усы.

– Проблема с кислым лицом, – притворно насупился Хави. – Ох, проблема, что же ты натворила?

Он пытался меня подбодрить. Я бы улыбнулась ему, если бы могла, но шутки Хави милыми не назовешь, и я знала, прекрасно знала, что он вполне способен уволить меня с неизменной улыбкой на лице.

Хави жестом пригласил меня в кабинет, и я села в кресло для посетителя. Хави устроился по другую сторону стола и сцепил пальцы.