Книга Неуловимая звезда Сен-Жермена, страница 73 – Артур Гедеон

– Все знают историю с легионом бесов, которые по воле Бога вошли в свиней и утонули в море, – рассуждал сам с собой Кирилл Кириллович. – А если не утонули? Прыгнуть с обрыва прыгнули, но не утонули?

– Да ладно тебе? – вопросил Долгополов.

– Если выбрались каким-то хитрым образом? – продолжал рассуждать Разумовский. – Если им помогли выбраться? Если этот, – он кивнул на фото, – только один из них? Если Лилит надумала снова обратить их в бесовскую армию, что тогда?

– Ну ты далеко заглянул, – покачал головой Долгополов.

– Ты знаешь: я привык заглядывать далеко.

– Но почему целая пробирка не помогла этому перерождению? – спросил Крымов. – Лилит просчиталась?

– Необходим анализ этого напитка, – заметил Разумовский. – Но тут я бессилен.

– Я знаю, кто сделает самый лучший анализ содержимого, – сказал Антон Антонович. – Тот, кто и создал этот эликсир, по крайней мере, записал его рецепт на бумаге.

– Ваш новый знакомый? Академик Рудин? – Разумовский усмехнулся: – Граф Сен-Жермен?

– Он самый. Утром поедем к нему. А пока мы у тебя отдохнем, если ты не возражаешь.

– Кресло-кровать в кабинете и диван в гостиной к вашим услугам, – сказал Кирилл Кириллович. – Могу себе только представить, как вы ухайдакались за эту ночь. – Он покачал головой. – Но выжили, и это самое главное. Не на щите вернулись – со щитом.

1

Илларион Савельевич Горчаков спал мирным сном в своем доме, в московской многоэтажке, в давно осиротевшей спальне. Сегодня к нему приехал сын с подругой. Отужинали, наговорились, вспомнили много чего. А потом он отправился спать.

Во сне он высвистывал тяжелые низкие трели. Чмокал губами, иногда ворочался, то отбрасывал стеганое одеяло, то, когда становилось прохладно, вновь подтягивал его в полусне и уходил в желанный плен к Морфею. Ему снилась покойная жена Агафья – рыжеволосая красавица, чудачка, безумица, как он частенько называл ее, – она вновь звала его, как это часто бывало в таких вот загадочных трогательных снах, в которых было так много личного, интимного, что касалось только их двоих. Но звала не так, как зовут к себе покойники, чего боятся живые, потому что думают, а не к смерти ли это, а просто окликала его. Он-то знал, что она сейчас ходит по лесу одна, с лукошком, в белой просторной рубашке до пят и время от времени зовет его, чтобы не потеряться. И он оповещает ее громким окликом: «Я тут, милая!»

Он прожил с ней двадцать лет, но так и не понял ее. Как она вошла в его жизнь, еще молодой вдовой с двумя подрастающими детьми, юношей и девочкой, так и покинула ее. Конечно, безумица. И его оставила, и своих детей. И что самое страшное, не вернулась никогда. Уехала на восток уже пожилой женщиной и пропала там. Недаром же все говорили, кто хорошо ее знал, что она чокнутая. Но он любил ее такой, какой она была. И она осталась самым ярким впечатлением в его жизни педанта, сноба, консерватора, скрупулезного во всех своих изысканиях и трудах ученого.

Но нынешний сон был иным – новым, точнее, с вариациями. Прежде он ходил вдоль леса, между зеленой стеной и дорогой, и только откликался на ее голос, но в этот раз что-то кольнуло его, и он, услышав ее оклик, с тревогой в сердце ломанулся в лес. Разгребал руками листву, уворачивался от хлестких веток, оберегая глаза, и так вынырнул из плотной зеленой стены и оказался на поляне.