Книга Ожившие кошмары, страница 124 – Екатерина Андреева, Александр Матюхин, Олег Савощик, и др.

— Ладно вам, Марфа Никитична, всё о серьезном! Живы все и даже почти не подрались! Давайте уже рюмочку с нами! — предложил раскрасневшийся Серега до этого отнекивающейся Никитичне. — Давайте, будем здоровы!

— А давай, внучек! — согласилась та и по-молодому улыбнулась.

Мы еще довольно долго сидели, смеясь и вот так, обычным праздником, изживая из этого места остатки былого страха, потом собрались домой. Когда уходили, мы с Никитичной чуть задержались, оглянулись посмотреть на избушку, уютно пускающую в синее небо колечки дыма.

— Детишек здесь собирать буду — сказки читать. Тропинку теперь самим чистить придется, да ниче, пусть привыкают, дорожку готовить да детей по ней водить совсем для другой надобности, — сказала Никитична. — Глядишь — еще кто засветится.

Молча улыбаясь, я думал, что с такой хозяйкой деревенские не забалуют.

— И ты заезжай почаще, чай, теперь не чужой, — добавила Никитична.

Ну а я… Я ясно понимал — приеду. Ну а пока…

— Марфа Никитична, ну что, пойдемте? Оливье самосебя не построгает, и девчонки без вас, пожалуй, не справятся — молоды ещё. А если еще какой рецептик им подкинете, так вообще красота. Да и ружье у Сереги изъять надо. Топор, думаю, тоже.

— Топор, мниться мне старой, даже главнее будет.

Я невольно заржал. С таким началом день обещал сложиться прекрасно. Впереди по тропе нам уже радостно махал пока не знавший о предстоящих утратах Серега.

Больница встретила Катю гостеприимными улыбками медсестер в хрустящих белых халатах, их рачительностью и тарелкой рассольника, чуть остывшего, так как время было послеобеденное.

Мигом забылись торопливые сборы, четыре бесконечных часа тесного автобуса с неловкой дремотой, в которую бесцеремонно вплетались запахи пота, перегара и звук чихающего, больного мотора.

Забылась толкучка метро, перрон вокзала, духота и напряженность электрички.

Только последний рывок перед финишем — от вокзала до больничного комплекса — еще напоминал о себе дрожанием колен. Еще бы, поход по заснеженной обочине узкой деревенской дороги — это вам не променад по широкому бульвару. Вслед девушке летели не восторженные свистки и комплименты, а звон натянутых цепей и хриплый лай собак.

Из избы поселкового магазина громко орало и пищало на все лады радио, но крыльцо пустовало. Ноги то и дело норовили разъехаться, потакая коварному льду, припрятанному под слоем снега. Ни о каком песке, а тем более столичной соли, тут и не слышали. Сумка, в первые минуты казавшаяся легче перышка, больно била по бедру и оттягивала руки.

Но все. Добралась. Чуть не рухнув на пороге заветной цели, Катя придирчиво осмотрела корпус «вынужденного санатория». М-да, не дворец, определенно.

Деревянный двухэтажный дом с облупившейся краской самого мерзкого из зеленых оттенков щерился в сторону новоприбывшей глазницами немытых окон. Ступени перед входом словно специально водой поливали.

Железная с царапинами дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить одного человека средней комплекции и ни на сантиметр больше. И с громким лязгом захлопнулась за Катиной спиной, стоило перестать сопротивляться тугой пружине. Сумку зажало.

Зато внутри домик являл собой вполне сносный образец санатория-профилактория, с крашеными стенами оттенка дождливого неба, паркетным полом, новенькой мебелью и грозным охранником на входе. Под его суровым взглядом из-под кустистых брежневских бровей и гробовым молчанием, потея и теряя последние силы, Катя и ввалилась в приемное отделение, толкая проклинаемую сумку перед собой. В глаза сразу бросился плакат с устрашающей надписью «КАРАНТИН», мелким шрифтом ниже запрещающий вход посетителей и выход пациентов из здания диспансера.