Книга Оборванная связь, страница 93 – Рина Рофи

Я не могла ответить. Не могла даже поднять руки, чтобы обнять его. Я была парализована шоком, противоречием между тем, что видят глаза и чувствует кожа, и тем, что знает разум и помнит душа. Я просто позволяла ему, зажмурившись, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим, как его тепло медленно проникает сквозь одежду, растапливая лёд внутри.

Он закончил «собирать» слёзы и на миг отстранился, всего на сантиметр, чтобы посмотреть мне в лицо. Его золотые глаза были влажными, в них плавилось что-то дикое и беззащитное одновременно.

— Это правда, — сказал он снова, и теперь в его голосе была стальная убеждённость, сквозь которую всё ещё пробивалась дрожь. — Я клянусь тебе чем угодно. Это не сон. Не видение. Это я. Я жив. И ты… ты жива. Ты здесь.

Он снова притянул меня, уже не стараясь остановить слёзы, а просто держа, укрывая своим телом, будто от всех зол мира. Его губы нашли мои. Это был не страстный поцелуй. Это было соединение. Молчаливая клятва. Подтверждение. В нём была горечь слёз, отчаяние прошедших веков и такая хрупкая, новая надежда, что сердце защемило ещё больнее.

Когда он наконец оторвался, я смогла выдохнуть. Дрожь понемногу стала отступать, сменяясь всепоглощающим изнеможением и странным, глубинным чувством… дома. Даже здесь, в его покоях в самом сердце Ада, даже с пустотой вместо связи внутри — в его объятиях было то единственное место во всех мирах, где я когда-то чувствовала себя в безопасности. По-настоящему.

Я медленно, неуверенно, подняла руку и коснулась его щеки. Кожи, тёплой, живой.Он замер, прикрыв глаза, и прижался к моей ладони.

— Как? — прошептала я наконец, голос был хриплым от слёз. — Как мы… оба?..

— Потом, — он перехватил мою руку, прижал её к своим губам. — Всё расскажу. Всё. Но сейчас… просто дай мне знать, что это не мираж. Что ты не исчезнешь, когда я проснусь.

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде была та же паника, что клокотала во мне. Мы оба были сломлены этой ложью. Оба оказались в новой реальности, слишком хрупкой, чтобы в неё поверить.

— Я… не исчезну, — выдавила я, и это была первая за 180 лет правдивая клятва самой себе. Не «убегу», не «спрячусь». А «останусь». Хотя бы для того, чтобы узнать правду. Хотя бы пока он держит меня так, будто я его единственный якорь в этом безумном мире.

Его губы были на моих снова, но на этот раз не просто как печать или молчаливая клятва. Была в них робость, неуверенность, будто он боялся напугать, причинить боль, разрушить эту хрупкую грань новой реальности. Он касался меня осторожно, почти несмело, даря поцелуи, как подношения — на уголки губ, на верхнюю губу, снова и снова возвращаясь, будто проверяя, не растворилась ли я.

А внутри меня что-то надрывалось. Стена, плотина, которую я строила веками изо льда, боли и тоски, дала трещину от первого прикосновения, а теперь под напором его тепла, его живого дыхания, его этих бесконечно осторожных, бесконечно родных прикосновений — рухнула.

Низкий, горловой, почти животный звук вырвался из моей груди. Не крик. Не рыдание. Рёв. Сдавленный, хриплый, в котором смешались все 180 лет отчаяния, все ночи, проведённые в пустоте, вся ярость на несправедливость мира, вся безысходная тоска и… и эта невероятная, ослепляющая ярость на саму себя, что позволила поверить в ложь. Что бежала. Что выжгла себя. Что почти позволила его памяти, настоящему ему, умереть в себе.