Книга Хозяйка старой пасеки 4, страница 98 – Наталья Шнейдер

— Однако же закон есть закон. Жена обязана повиноваться мужу своему как главе семейства, пребывать к нему в любви, почтении и неограниченном послушании…

Я стиснула подлокотники. Марья Алексеевна поймала мой взгляд, едва заметно качнула головой. Что ж. Придется быть вежливой.

— Совершенно с вами согласна, — кивнула я. — Однако в законе сказано и что… — В голове словно зазвучал голос Кирилла, и я повторила вслед за ним: — Муж обязан любить свою жену как собственное тело, жить с нею в согласии, уважать, защищать, извинять ее недостатки и облегчать ее немощи. Обязан доставлять жене пропитание и содержание по состоянию и возможности своей.

Дарья Михайловна моргнула, сбившись с мысли. Рот ее приоткрылся, но заготовленная тирада о женской доле застряла где-то на полпути. Я не дала ей возможности придумать ответ.

— Когда он выставил меня распутной девкой перед всем уездом — он проявил уважение?

Она пошла красными пятнами.

— Глаша, что за выражения?

— Ах, простите! Он публично заявил, что я одариваю своей благосклонностью мужиков. Это ведь совсем другое дело, верно? И так прилично звучит!

Прасковья Ильинична прикрыла губы веером.

Я продолжала, старательно изображая милую и вежливую улыбку:

— Видимо, господин Заборовский застрелил моего батюшку исключительно ради того, чтобы облегчить мои немощи. И несколько лет не показывал носа, оставив меня без гроша, — дабы доставить пропитание.

Дарья Михайловна беспомощно оглянулась на старшую подругу, ища поддержки, но та лишь с интересом наблюдала за мной поверх веера.

— Но, душенька… — пролепетала Дарья Михайловна. — Он же… он говорит, что сам не знал! Что его обманули! Что он страдал!

— Страдал? — Я вскинула брови. — В столичных игорныхдомах? Или в ссылке, которую получил за убийство моего отца? Интересный способ страдания. И, заметьте, он вспомнил о своей «законной жене» ровно в тот момент, когда выяснилось, что я не нищая сирота, а владелица прибыльного имения. Какое удивительное совпадение, не находите?

— Ну… разумеется, — протянула она растерянно, теребя кружевной платочек. — Всякое бывает. Мужчины, они ведь, знаешь, душенька… горячие. Ошибаются. А нам, женщинам, Господь терпение дал, чтобы углы сглаживать. Смирением-то да лаской любого зверя приручить можно. Глядишь, и он бы оттаял, и зажили бы…

Она запнулась под моим тяжелым взглядом.

— Смирением? — проскрипел сухой старческий голос.

Прасковья Ильинична, до этого молча разглядывавшая меня как диковинное насекомое, подалась вперед. В ее выцветших глазах не было ни капли сочувствия — только холодное, почти хирургическое любопытство.

— Смирение, Дарья, хорошо в монастыре. А в браке с мотом и гулякой смирение — верный путь на паперть. — Она перевела взгляд на меня и одобрительно цокнула языком. — А ты, я погляжу, зубастая. Законы знаешь. Это похвально.

Она постучала костлявым пальцем по подлокотнику.

— Только вот скажи мне, милая: ну докажешь ты, что он тебя не содержал. Ну дадут тебе право на раздельное жительство. А дальше что? Ни вдова, ни мужняя жена. В свете тебя принимать будут, конечно — чай, не ты виновата. Но шептаться за спиной не перестанут. А годы идут. Детей-то, поди, хочется? Семью нормальную? А с таким паспортом, — она пренебрежительно махнула рукой, — ты как в клетке. Ни замуж выйти, ни… кхм… утешиться без греха.