Книга Ни днем, ни ночью, страница 22 – Лариса Шубникова

До городища дошли быстро, а там уж шаг пришлось унять: многолюдно.

— Раска, ты голову опусти, глядят. Мне-то отрадно, красавицу веду, а вот узнают тебя, так кровь прольется. Посеку, — говорил без злости, хотел, чтоб правду знала.

— Посечет он, — ворчала. — Так не беги, за тобой не угнаться. За спиной спрячь.

— Сварливая. И так не так, и эдак не эдак. Чую, весело с тобой будет, — и опять Тихий правду молвил: не любил квёлых, им что ни скажи, молчат и глазами хлопают,

— Хельги, болтун ты, — Раска пристроилась за его спиной. — А куда ведешь-то? Гляди, прокляну, если продашь меня на варяжскую ладью.

— Зачем продавать? — Тихий смех давил. — Мне самому нужна. Иль продать? За тебя немало сторгую, Раска.

Сказал и получил тычок в спину крепким кулаком, сморщился и засмеялся:

— Уморила, — головой помотал. — Не туда бьешь, ясноглазая. Ты ножик тятькин сберегла? Так вот надо тихо достать и поглубже воткнуть в шею. Вот сюда, — указал, — тут кровищи сразу натечет. Разумела?

— Разумела, — прошипела Раска. — И ты помни, ножик при мне. И бегаю быстро, не догонишь. Такой вой подниму, пожалеешь, что родился.

— Молодец, — остановился и обернулся к злой. — Чем хочешь себя обороняй, хоть криком изойди, хоть зубами вцепись, хоть слезами облейся, но выживи. Дойдем до Новограда, я нож твой наточу, острее будет. Раска, одна беда, страха в тебе нет. Перед тобой вой мечный, а ты грозишься.

— Не пугай, и грозить не буду, — глаза ее потемнели, брови сошлись у тонкого переносья.

— Ты и девчонкой такой была, — Хельги улыбки не сдержал. — Ругалась, когда страшно.

— Откуда знаешь? Мы однова лишь и виделись, — удивилась, подалась к нему.

— О тебе все помню, каждый миг вот тут берегу, — руку к сердцу приложил. — Не поймешь ты, ворчливая, а я обсказать не смогу, слов таких еще не измыслили. Ты как свет далекий, на него я и шел, чаял, что не один во тьме.

Раска глаза распахнула, в них увидал Хельги все то, что помнил десяток зим: небо высокое и ветер вольный.

— Олежка, — прошептала ясноглазая, — да откуда ты такой? Почто прислонился ко мне? Ведь чужая я тебе, совсем чужая. Ты вот про долг говорил, а я уж и позабыла. Помню, как согрелась рядом с тобой. В клети-то завсегда знобко, так одну ночь выспалась, не трясласьот холода. Вот и все.

— А ты все десять зим меня грела, Раска, — Хельги стукнул кулаком по груди. — Вот тут сидела, да так и не оставила. Не сберегу тебя, сам сгину. Не веришь мне, то понимаю, и сам бы не верил. Но зарок я тебе кинул, его сдержу. Гляди веселей, пригожая, о дурном забудь. С тобой Хельги Тихий.

Говорил от сердца, а дождался ехидного Раскиного взгляда:

— Гляди, не тресни от хвастовства. Эк тебя разбирает-то, едва копытом не бьешь. Вон уж и кольца в косице звенят, хозяина славят, — хмыкнула. — Хельги, поверю тебе, деваться мне некуда. Из Извор надо убраться, вот и иду за тобой, как теля на веревице. Сколь раз говорить, нет на тебе долга. Почто зароки кидаешь? Ты дурной, никак?

— Да хоть как обо мне думай, только не бойся ничего, — Хельги и злобится не стал, разумея, что правая она. — Кулачишки-то сжала. Раска, глядеть больно, как жилка у тебя на шее бьется. Птаха пойманная, не инако. Ништо, согреешься, отмякнешь.

И поманил за собой, пошел ходко, более уж не оборачивался. Злобы не нянькал, обиду давил: никому слов таких не кидал, только ей, а она не поверила. Оно завсегда тяжко, когда от живого и сердечного отворачиваются.