Книга Ни днем, ни ночью, страница 66 – Лариса Шубникова

— Жалею тебя, Раска, жалею. Знаю ведь, что люб тебе, вот и зову с собой. Ты раздумай, красавица, упустишь меня, обратно не воротишь, — улыбнулся, глядя на солнце, какое показалось из-за облаков.

— Ништо, один не останешься, — усмехнулась Раска. — Я упущу, так другая к рукам приберет.

Хельги оглядел уницу, разумев, что боле не сердится. Хотел дальше потешаться, но с языка соскочило иное:

— Раска, ты запросто так злобу не отпускаешь. Обещалась уплыть от меня, грозилась потонуть. А теперь сидишь, зубоскалишь. Это вот с чего?

Ждал, что осердится, ждал и слез, и бровей нахмуренных, а услыхал иное:

— Да так просто и не обскажешь, — вздохнула, голову к плечу склонила: — Будто легче стало и задышалось привольней. Ты вот слова обидные кинул, но ведь верные они. Я себя корила за бестолковую свадь, а через тебя разумела, что не одна в том виноватая. Вольша поумней других был, любого мог уговорить. Вот и меня сумел. А ведь знал, что и без свади его б не оставила.

Она помолчала малое время, а потом брови изогнула удивленно:

— Вот об чем берегиня вещала. Все мне во благо обернется.

— Что еще за берегиня? — Тихий качнулся ближе к Раске, разглядывал глаза ее бедовые.

— Так эта… — замялась: — Ты чего выспрашиваешь? И чего жмешься ко мне? Не помню, чтоб дозволяла!

— Эва как! Я жмусь? Сама ко мне прислонилась, рыдала, всю рубаху слезами залила, — он и не подумал двинуться от уницы, еще и плечом прижался к ее плечу.

— Хельги, да отлезь, бесстыжий, — толкала парня.

— Чегой-то сразу бесстыжий? Сама меня за руку взяла, велела с тобой сидеть, — наклонился и поцеловал гладкую Раскинущеку, румяную от сердитости.

Потом глядел, как брови ее изгибаются изумленно, а во взоре разгорается злое пламя. Едва себя удержал, чтоб не целовать и снова, и опять, и наново.

— Ах ты! — замахнулась кулачишком.

— Раска, уймись! — подскочил и бросился вон из шалаша. — Опять гонять станешь⁈ Да за что⁈

И побежал, да потешно так: подскакивал, оборачивался на уницу, какая гналась за ним, подобрав подол бабьей рубахи. Бежал-то небыстро, да и не со страха, хотел развеселить Раску, чтоб не видеть боле слез в ясных ее глазах. И ведь добился своего: через малое время уница остановилась и захохотала.

— Олежка, спаси бо, — отдышалась. — Ведь знаю, что подначиваешь меня нарочно. Не могу зла на тебя держать, не выходит, не получается. Послушай-ка, все равно под дождем вымокли. Айда рыби ловить? Гляди, плещется, сама в руки просится.

— Нашла дурачка, — упирался Тихий шутейно. — Подманишь, а послед поленом по хребту.

— Никак, боишься меня? — пошла к нему, да медленно, будто крадучись.

— А то нет? Глянь на себя, косы разметались, из глаз искры. Вот теперь и подумалось, вдруг ты не Раска вовсе, а кикимора из обоза. Перекинулась в ясноглазую и ходишь вкруг меня, заманиваешь в навье болото, — Хельги врал, как дышал: уница красой светилась, да такой, что и ослепнуть недолго.

— На себя погляди, — нахмурилась, пригладила волоса, что выбились из косы.

— Лучше ты смотри, — отговорился Хельги.

Сам же любовался пригожей, жалея, в который раз, что дал зарок Ньялу, тем и запечатал себе рот. Просил Ладу Пресветлую, чтоб заметила Раска, как он смотрит на нее, услыхала, как горячо стучит его сердце и рвется ей навстречу.

— Олежка, пойдем. Рыби свежей охота. Да и ты оголодал, знаю. Я б ее уварила, да сольцей, да с травками. А хочешь, спеку? Меня подружка учила, рыби надо в ямку закопать…