Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 25 – Алиса Миро

— Значит, ван ден Брук еще не родился, — тихо сказала она. — Или здесь его вообще не будет.

Марина почувствовала холодок под лопаткой.

— Я сегодня напоила Дуняшу напитком, который стоит дороже, чем вся её деревня. Я вылила в её луженый желудок золотой запас. Идиотка.

Она провела пальцем по цифре 50.

— Если я открою кофейню на этом зерне, я закроюсь через неделю. И меня линчуют разъяренные клиенты, подсевшие на кофеин.

Нужно другое. Разворот бизнес-модели.

— Что мы продаем на самом деле? — спросила она себя, глядя на спящую Дуняшу. — Мы продаем не зерно. Мы продаем ощущение. Тепло. Сладость. Жир. Пенку. Иллюзию роскоши.

Дуняше понравился не кофеин. Ей понравился «жидкий пряник». Сливки, мед, специи.

База напитка может быть другой.

Марина закрыла глаза, вспоминая полки отдела «Здоровое питание» в московском супермаркете.

Что там стоит рядом с кофе для тех, кому нельзя кофеин?

Ячменный напиток.

И…

Цикорий.

— Петров батого, — вспомнила она народное название. — Синий цветок. Растет у каждой дороги как сорняк. У него мощный корень.

Если этот корень выкопать, вымыть, нарубить, обжарить до черноты и смолоть… Он даст горечь. Он даст темный цвет.

А если залить это жирными сливками, добавить мед и корицу…

Мужик с мороза не поймет разницы. Ему будет горячо, сытно и вкусно.

— Плацебо, — усмехнулась Марина. — Мы будем продавать эффект плацебо. А настоящий кофеин…

Она плотно свернула пакет с эфиопским зерном. Выдавила из него лишний воздух.

Спрятала на самое дно своего кейса, под инструменты.

Щелкнула замками.

— Это — стратегический резерв. Только для Глеба. И для тех, кто решает вопросы жизни и смерти. Валюта высшей пробы.

Марина стерла рукавом цифру 50.

Вместо неё она размашисто написала углем новое слово:

СУРРОГАТ

Она посмотрела на него и криво усмехнулась.

— Добро пожаловать в мир жесткого импортозамещения, Марина Игнатьевна. Завтра идем копать корешки.

Наутро «бизнес-план» разбился о суровую русскую действительность. Марина стояла на крыльце, сжимая в руках лопату, найденную в сарае. Лопата была деревянной, с кривоватой железной окантовкой, и доверия не внушала. Но еще меньше довериявнушал сугроб, под которым, теоретически, скрывалась земля.

Дуняша, вышедшая следом с ведром помоев, жалостливо вздохнула.

— Матушка, ты чего удумала? Земля ж каменная. Лом не возьмет, не то что заступ. До Пасхи теперь не оттает.

Марина с досадой воткнула лопату в сугроб. Она вошла со скрипом и уперлась в ледяную корку.

— Черт, — выдохнула она, выпуская пар изо рта. — Я забыла. У нас же зона рискованного земледелия.

— Чего? — не поняла Дуняша.

— Холодно, говорю. А корни нужны сейчас.

Марина повернулась к служанке.

— Слушай, Дунь. Трава такая. Растет вдоль дорог, цветки синие, как васильки, только жесткие. Стебель высокий, прут прутом. А корень длинный, белый. Знаешь такую?

Дуняша наморщила лоб, вспоминая лето.

— Синие? Вдоль дорог? Так это ж Петров батог. Сорняк и есть. Скотина его, правда, любит, но чтоб люди ели…

— Петров батог, — Марина покатала название на языке. — Ну, пусть будет батог. Главное, что это цикорий. Если мы не можем его выкопать, мы должны его купить. У кого в городе могут быть запасы сушеных кореньев?

Дуняша пожала плечами.

— Так вестимо у кого. У зелейника. Он всё лето по лесам шастает, каждую травинку в дом тащит. Только он, матушка, нелюдимый. И цену ломит.