Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 34 – Алиса Миро

Марина присела на край лавки. Близко, по-сестрински. Сменила тон с хозяйского на доверительный.

— Домна Евстигнеевна, — сказала она мягко, но так, что гул за столом стих. — А ты попробуй иначе. Мужик — он ведь как медведь лесной. На рожон с рогатиной попрешь — задерет. А ты ему медку поднеси.

— Чего? — купеческая жена перестала жевать. — Какого медку?

— Ласки, — Марина прищурилась. — Вот придет он сегодня черный, злой. А ты не пили, не перечь. Ты ему в ноги поклонись да скажи: «Никифор Свет-Силыч, умаялся, поди, кормилец наш? Заботы тебя грызут, а ты нас бережешь».

Марина подвинула блюдо ближе к гостье.

— И кружечку «Черного Солнца» ему поднеси, горячую. И «крошева» эти. Пусть поест, дух переведет. А вот когда он размякнет, когда сытость по жилам пойдет — тогда и проси свой жемчуг.

Она чуть наклонилась к уху купчихи:

— Сытый зверь не кусается. Не кнутом его бери, матушка, а пряником. Это наука тонкая, но верная.

Домна замерла с сухариком у рта. В её глазах мелькнула работа мысли — она словно прикидывала барыш с новой сделки.

— Думаешь… сработает? Он ведь у меня крутого нрава.

— Зуб даю, — кивнула Марина. — А если завтра придешьи скажешь, что не вышло — я тебе туес меда даром отдам. В убыток себе.

Домна расплылась в широкой, масленой улыбке. Ей дали в руки оружие против мужниной тирании, да еще и такое вкусное.

— Ушлая ты девка, Марина, — протянула она с уважением. — Ох, ушлая. Хоть и нездешняя.

В этот момент уют «бабьего царства» лопнул.

Дверь распахнулась не так, как при Глебе (ударом сапога), и не так, как при купцах (шумно и размашисто).

Она отворилась медленно, но с такой тяжелой, давящей силой, словно за ней стояла не плоть, а рок.

В избу ворвался клуб морозного пара, а с ним вошло нечто темное.

На пороге стоял монах.

Высокий, сухой, как старое, обожженное молнией дерево. Черная ряса висела на нем, как саван. На впалой груди тускло блестел массивный чугунный крест — не украшение, а верига. Лицо аскета напоминало лик с древней, потемневшей иконы: ввалившиеся щеки, жидкая борода клинышком и глаза — горящие темным, фанатичным огнем.

От него пахло воском, старым ладаном и нетерпимостью.

Отец Варлаам.

Местный ревнитель благочестия. Гроза грешников, бич веселья и кошмар любой молодухи.

В избе мгновенно стало тихо, как в склепе. Домна поперхнулась сладкой пеной и вжалась в угол, закрываясь широким рукавом. Приживалки слились со бревенчатой стеной, пытаясь стать невидимыми.

Варлаам обвел избу тяжелым, колючим взглядом.

Он увидел чистый, «не по чину» выметенный пол. Увидел раскрасневшихся, довольных баб. Увидел кружки с белой шапкой пены.

Его тонкие ноздри раздулись, втягивая предательский, пряный дух корицы и женского счастья.

— Изыди, сатана, — прошипел он. Голос был тихим, скрипучим, как несмазанная петля виселицы, но резал уши больнее крика.

Он поднял костлявую руку, указывая перстом на Марину.

— Вот, значит, где гнездо…

Он шагнул внутрь. Снег таял грязными лужами на его стоптанных лаптях.

— Слышал я, завелась в городе скверна. Вдова пришлая. Людей дурманит. Зельем черным поит. Баб с пути истинного сбивает, в блуд мысленный вводит.

Он подошел к столу. Ткнул грязным, узловатым пальцем в сторону кружки Домны.

— Что это? Кровь младенцев? Или отвар белладонны, чтоб плоть тешить?