Книга Дочь княжеская. Книга 1, страница 53 – Наталья Чернышева

Юная девочка-моревична подошла к правителям и принялаот них в ладони шар лилового огня. Не девочка, догадалась Хрийз, кто же ребёнку магический огонь доверит! Дахар Тавчог, Одна из Девяти. Она высоко подняла шипящий и плюющийся маленькими молниями шар. С силой грянула его о мостовую площади. До небес взметнулся язык злого фиолетового пламени.

Город накрыла тяжёлая тишина минуты молчания, дань памяти всем, погибшим и не вернувшимся с войны.

Никогда не простим.

Никогда не забудем.

Во всех городах и поселениях Сиреневого Берега, Островов, Яснополянья, Луговины, Небесного Края и Пятиречья стояла сейчас эта тишина, единая для всех людей Третьего Мира Двуединой Империи.

Никто не забыт и ничто не забыто.

Тишина взорвалась громом победных выстрелов: солдаты отдавали воинский салют павшим героям.

Официальная часть праздника завершилась, начались гуляния. Правители испарились с народных глаз по своим великим делам. Ушли и военные, чтобы вернуться через время уже не такими парадно-надутыми и важными. А возле пылающего огня появилась тоненькая фигурка девушки-моревичны со скрипкой в руках.

— Лисчим, — радостно всколыхнулась толпа. — Лис-чим!

Лисчим улыбнулась, вскинула инструмент и над набережной взлетела задорная музыка.

Хрийз никогда не думала, что скрипичную музыку можно слушать, рот открыв, да так, что ноги сами рвутся в пляс. Бабушка любила, но тоска же тоскливая, согласитесь. Здесь тоски не было. Живой огонь гения Лисчим никого не оставлял равнодушным. Скоро затанцевала вся набережная и близлежащие улочки. Военные пользовались закономерным успехом, что княжеские, что флотские. Воздух кипел радостью и неудержимым весельем.

Хрийз не раз ловила на себе незлое любопытство островитян. Это и грело её самолюбие и смущало. Смотрят, значит, не такая уж записная уродина, особенно по сравнению с нарядными девчонками Сосновой Бухты. Смущала собственная дикая нетолерантность: с жабой оранжевой охоты под руку бродить не возникало ни разу. Пусть другие с ними целуются, а она, Хрийз, не будет. Нечего потому что.

Напрягала собственная свобода. Абсолютная и страшноватая. Никто не будет звонить и требовать срочно вернуться домой. Никто не отругает, если вернёшься слишком поздно или под утро или вообще не вернёшься в ближайшие сутки. Куда хочешь, туда и пойдёшь. Как сама захочешь. С кем захочешь сама.Если, конечно, с тобой кто-то захочет пойти…

Задорная мелодия сменилась другой, тягучей, плавной и чувственной. Медляк. Белый танец. Время поцелуев. И тут же, как по заказу, нарисовался кавалер:

— Потанцуем?

Хрийз в испуге вытаращила глаза, — жаба оранжевая! — замотала головой, шарахнулась в сторону. Бежала так, будто за ней черти гнались, не разбирая дороги. Наткнулась на кого-то, её отпихнули, обругали…

Очнулась у парапета, далеко от всеобщего веселья. Одна.

Солнце клонилось к закату, бросая на волны золотисто-зелёную дорожку. Чёрными громадинами застыли у причалов хищные, ощетинившиеся стволами ракет и пушек, военные корабли. И так стало невыносимо горько, жалко себя, что слёзы сами поехали по щекам.

… И что, спрашивается, недотрогу из себя скорчила? Не урод, флотский боевой маг, ну, моревич, ну, оранжевая жаба — очень симпатичная оранжевая жаба, взглянем правде в глаза, так и что, танцевать — не целовать. Все танцуют. Дура, одним словом. Набитая молью и нафталином. Глас рассудка тонул в слезах и почти физической боли.