Онлайн книга «Евсения»
|
— Ну-у… — неожиданно расплылся мужчина, — Получается, что вольную ты дала предпоследнему незаконному владельцу Кентаврийской Омеги, лишившему магии твоего бывшего родственника. За что вскоре он и получил новое место жительства и гордое имя «бер». Хотя, могло быть и в другом порядке. Кто ж теперь нам ответит? А Ольбегу в результате, от этого собирателя хамровой живописи досталась священная подкова. — А что это за… «хамровая живопись» такая? — с трудом воспроизвела я неясное слово. — Да, обычные картины, — скривился, выпрямляясь в полный рост мужчина. — Правда, запрещены в Джингаре, а значит и здесь, в Ладмении, тоже — в черном списке у Прокурата. Их в свое время написал один, очень талантливый художник. А вся канитель с этим запретом, «хамром», по-арабски, и началась с того, что служил он евнухом при султанском гареме. — Стах, говори яснее, — нетерпеливо нахмурила я лоб. — Так я и говорю, что запечатлевал он на своих полотнах тех, при ком служил. И все бы ничего — если б потом картины эти не стали доступны восторженной публике вне стен дворца. Все двадцать восемь штук. — А если, еще… яснее? — Рисовал он султанских жен и наложниц в их естественной среде — на подушках, среди цветов и в тому подобной обстановке. А те, от скуки, ему в тихушку позировали. Причем, в обнаженном виде. Они же не знали, что автор коллекции, вдруг, захочет широкой известности? — А-а-а… — тоже широко открыла я рот. — Обнаженные дамы, значит? — Ну да… Вставай, Евсения, пошли. Хватит с нас на сегодня вопросов и ответов, — подтянулменя за руку мужчина, но, меня, вдруг, ступор накрыл: — Погоди, погоди. А вот та дама, что проявилась, как морок в моем доме, она могла быть из той, запрещенной коллекции? Как ты думаешь? — Я сейчас не совсем понял? — Ну-у, вот эта… О-ой… — Любоня, проходящая мимо с полотенцем в руке, на миг замерла, потом окинула спокойным, оценивающим взглядом уже знакомую «соперницу» и со вздохом констатировала: — Срам-то, какой, Мокошь — благочестивица. — О, госпожа души моей, ты, несомненно, гораздо ее лучше. И местами даже… — Пасть свою похабную закрой. Стах, а ты на вопрос мой ответь. — Да. Вполне могла, — изумленно повернулся ко мне мужчина. — Я видел несколько копий других картин из того же собрания в одном… музее. Стиль тот же, да и выбор натуры. Евсения, а… — Ага… — оторвала я взгляд от, во второй раз, с позором тающего морока. — Ольбегу, значит, от аланта не только Омега досталась, но и его незаконная живопись. Я эту коллекцию видела у него в доме… как раз, в этом самом стиле. Потому и изобразила по памяти. — Евсения… ну ты даешь. — Я вас за стол не пущу, пока не смоете с себя всю ночную гадость. Так и знайте, — да-а… А вот, подружка моя, взамен исчезнувших страхов очень быстро возвратила свой прежний командный тон… Вода… Она все смывает. Уносит с собой далеко-далеко. И больше не возвращает. Вот и нам бы так… научиться. Чтоб каждая плохая мысль, каждое темное воспоминание, раз черкнув по душе, навек уносились прочь. Но, к сожалению, такое вряд ли возможно, и память нам нужна, чтоб зарубки, оставленные болью на душах, заставляли умнеть. Или, хотя бы, быть осторожнее… — Евсения… Евсения, ты льешь мимо. — Ой, извини, — вновь направила я водяную струю из бурдюка на голую спину Стаха. — Рубашку жалко. Красивая была… Синяя. |