Книга Таро на троих, страница 42 – Анна Есина

— А как она выглядит, Зар? Любовь, я имею в виду. Ты вообще когда-нибудь любил?

Он не поднял глаз. Похлопал меня по ногам, после чего вышел из спальни. Вернее будет сказать, сбежал.

Зато на свободном краю развалился Тёмка. Вытянул крепкие ноги, подпёр голову рукой и заговорил без предисловий:

— А я боготворю нашу мать. Для меня она — последняя нить к чему-то настоящему. Я помню её руки, лечащие раны; её голос, рассказывающий сказки на языке древних духов; её улыбку, когда она ещё помнила, как ею пользоваться. И верю, что в промежутках междуприступами она всё ещё там, вместе со всей её любовью и внутренним светом. И если остальные отступили, я всегда буду приходить, держать её руку, шептать имена звёзд, пока она снова не вспомнит, кто она. Для меня она не разваливается — она собирает себя, и я готов быть тем, кто подберёт каждый осколок.

Забалтывая, он придвинулся почти вплотную, прижался губами к моему виску и доверительно сообщил:

— Ты очень напоминаешь мне её, Стась.

Так я и заснула, убаюканная ласковым шёпотом Тёмы и встревоженная душевными ранами Зара.

Последний день восхождения начался в кромешной тьме. Часы показывали 3:17 — время, когда сон особенно крепок, а разум цепляется за тёплые обрывки сновидений. Но мы уже были на ногах: проверяли снаряжение, пили горячий чай с имбирём, упаковывали последние вещи. В палатке царил полумрак, освещённый лишь тусклым светом газовой лампы. Её дрожащее пламя отбрасывало причудливые тени на стены, будто предупреждая: впереди нас ждёт неизвестность.

Я попыталась затянуть шнурки альпинистских ботинок до предела — так, чтобы стопа была зафиксирована намертво. Не тут-то было. Оказалось, что за ночь я не только не отдохнула, но ещё больше обессилила. В сознании медленно всплыло упоминание о каверзах гипоксии: на высоте более пяти тысяч метров организм не восстанавливается, в воздухе недостаточно кислорода, отсюда вялость и полная потеря естественных навыков.

Зарычала в бессилии. Тёмыч тут же присел рядом, ловко зашнуровал мою обувь, щёлкнул «кошками», вставляя их на место. Звук эхом отозвался в тишине. Он тренькнул меня по носу и ободрил улыбкой:

— Отставить нюни, Стась! Остался последний рывок.

Потом методично проверил мои карабины, перебирая их один за другим, словно манкировал чётками. Зар молча укладывал в рюкзак запасные верёвки и термосы с чаем — на случай, если спуск затянется.

Мы вышли из штурмового лагеря, когда небо на востоке едва тронули первые оттенки рассвета. Холод пронзал до костей, но я откуда-то знала: через час после начала движения кровь разгонится, и мороз отступит.

Тропа, знакомая по акклиматизационным вылазкам, теперь казалась враждебной. Каждый камень, каждый уступ будто проверяли нас на прочность. Мы шли молча, сосредоточенно. Дыхание вырывалось белыми клубами, оседая инеем на шарфах.

На высоте 5 800 м воздух стал ещё разрежённее. Я чувствовала, как сердце стучит в ушах, а лёгкие работают с натугой, будто пытаются втянуть в себя всё убывающие молекулы кислорода. Зар, идущий впереди, периодически оборачивался, проверяя, как я держусь. Кивала, мол, всё в порядке. Но внутри уже нарастала тревога: тело начинало сдаваться.

— Ещё немного, — ободрил Тёма, уловив мои панические мысли. — Главное не сбиваться с ритма. Шаг, вдох, шаг, выдох.