Книга Ты похищена пришельцем!, страница 15 – Элисса Тир

Варя встала, поправила халат и пошла к сыну. Ее ноги были ватными, в голове гудело. Она взяла его на руки, прижала к груди, и знакомый запах детской головки немного успокоил бурю внутри.

Но что-то изменилось. Граница между сном и явью, между вымыслом и реальностью, стала зыбкой. И в этой зыбкости теплилась опасная, запретная надежда.

А на кухне, на полу, возле мусорного ведра, лежал один-единственный, странный предмет, который никто не заметил: крошечный, высохший лепесток неземного синего цветка, свернувшийся в трубочку. Его принес на подошве ее резиновый тапочек, который она так и не нашла. И который теперь лежал в углу прихожей, забытый всеми.

Утро началось с чувства глубокой, почти физической нечистоты. Сон висел на Варе тяжелым, влажным покрывалом, смешиваясь с реальностью. Каждый взгляд на свои руки, на лицо в зеркале, казалось, должен был выдать ее тайну. Она видела себя в том сияющем платье, с гибким телом, с губами, опухшими от поцелуев под фиолетовым солнцем. А потом взгляд падал на пятно от детской каши на халате, на тени под глазами, на неуклюжее, все еще не пришедшее в себя тело. Контраст был таким резким, что вызывал тошноту.

Она избегала взгляда Игоря за завтраком. Казалось, он почувствует ее измену сквозь кожу. Хотя измена была лишь во сне. Хотя он сам отвернулся к стене и храпел, пока она тонула в своих запретных фантазиях. Но стыд был иррационален и всепоглощающ.

«Я должна все исправить, — лихорадочно думала она, суетясь на кухне. — Нормальный завтрак. Идеальный. Чтобы все увидели, что я в порядке. Что со мной все в порядке».

Она пыталась сосредоточиться. Яичница. Просто яичница. Но руки дрожали. Сон, его прикосновения, его голос — все это отвлекало, как навязчивая мелодия. Она видела не сковороду, а его лицо, склонившееся над ней. Чувствовала не запах масла, а запах озона и далеких цветов.

И тут из детской донесся плач. Сначала хныканье, потом настойчивый, требовательный крик. Саша.

— Варя! Ребенок! — донеслось из зала, где Галина Петровна уже устроилась с чаем перед телевизором. — Ты опять его до истерики довела?

«Он не истерит, он просто проснулся», — хотелось крикнуть Варе. Но она молча сбросила сковороду с огня (яичница уже начала зажариваться, пузырилась по краям) и побежала в комнату.

Саша был красным от крика, маленькие кулачки судорожно сжимались и разжимались. Она взяла его на руки, зашептала успокаивающие слова, но ее голос звучал чужим, натянутым. Она кормила его, глядя в стену, пытаясь заглушить в себе воспоминания о сне. Это было невозможно.

Когда Саша наконец успокоился и снова задремал, Варя вернулась на кухню. На плите ждала ее яичница. Она почернела по краям, свернулась в сухой, сморщенный блин. Масло на сковороде злобно шипело.

Паника сжала горло. «Нет, нет, нет». Она судорожно сгребла яичницу на тарелку, попыталась отскоблить самые черные куски. Вид был удручающим. Она посолила ее сверху, надеясь, чтосоль перебьет горечь. Поставила перед Игорем, который уже сидел за столом, листая новости на телефоне.

— Прости, Саша плакал… — начала она.

Он не глядя ткнул вилкой, отломил кусок, отправил в рот. И замер. Лицо его исказилось. Он резко, с отвращением выплюнул кусок обратно на тарелку.

— Ты что, отравить меня решила⁈ — Он отшвырнул тарелку, та звякнула, но не разбилась. Желтая масса расползлась по столу. — Это есть невозможно! Пересоленная до оскомины и горелая! Ты хоть раз можешь сделать что-то нормально⁈