Книга Рассказы. Темнее ночи, страница 2 – Андрей Миля, Володя Злобин, Ольга Цветкова, и др.

Смахнув злые слезы, Рута пошагала прочь от дома. От черепицы, что укрывала ее. От печки, что согревала в самый лютый мороз. От их с Хеликой альбома, куда по очереди зарисовывали местные травы, ягоды и грибы. Рута думала, с каждым шагом будет лишь тяжелее, но чем дольше шла, тем меньше хотелось повернуть назад. Рвались от быстрого шага лесные паутинки, мерцающие в свете луны. Рвались и незримые нити, что привязывали к дому.

Рута не боялась, что сразу встретит кого-то из братии, но все равно поразилась тишине и мертвости редколесья. Ни ночная птица не вскрикнет, ни жаба из топи голоса не подаст. Лишь подошвы шуршат по прошлогоднему опаду да поскрипывают над головой кривые голые ветки. У них та же болезнь, что у бабушки Фелонии. Старость. А от нее, как известно, нет лекарства.

Воздух, прохладный и пряный, сперва остудил, а после вскружил голову. Еще легче стало, еще спокойнее. Рута решила, что не пойдет к Фелонии – бог с ней, со старухой. Может, она померла давно. Ясно же, что матушка затеяла. Сговорилась с Серыми Шубками за спиной у Руты.

Она усмехнулась и подумала: «А вот испорчу им праздник. Сильно испорчу. И начну прямо сейчас, на кой ждать? Сперва хлеб, потом мясо».

Миновав ручей, она отсчитала десять раз по десять шагов, опустилась на корточки и ощупала землю под дубом. Сухо. Откинув в сторону две палые ветки, чтобы не кололи сквозь накидку, Рута села и привалилась к стволу. Рука скользнула под полотенце. Пальцы наткнулись на жесткое, прохладное, колкое – гребешок. Проведя по зубчикам, Рута скривила рот.

Тотчас вспомнилась Хелика: как они бегали в малолетстве на полесье – дышать парами кровохлебки для успокоения нервов и крепкого сна. Рдяные цветки щекотали лицо, подруга сжимала Рутину ладонь и шепотом пересказывала древние легенды о Лесном царе. Братия запрещала верить в него. Говорить о нем – тоже. А Хелика не боялась, говорила да верила, и Рута млела о гордости, что подруга делится с ней сокровенным. Млела, но виду не показывала.

– Царь наш – лесной, ольховый, – говорила Хелика, – добр по-своему. Не как Серые Шубки. Он не берет больше, чем ему надобно.

– Он ворует детей. – Рута кривила губы. – Разве не так говорится в твоих сказаниях?

– Не ворует. Спасает.

– От кого? От Шубок?

– И от Шубок тоже. От горестей взрослой жизни.

– А с ним-то, думаешь, больно радостно? Вечно в лесу жить.

– Да ты посмотри, какая тут красота. Я бы не отказалась. Каждую ночь у Царя пиршество и хороводы. Чем плохо?

– Забрал бы всех тогда, раз так.

– Он только тех спасает, кто душой чист. – Хелика вздыхала. – А взрослые – не такие.

– Так чего ж ты! Проведи гребешком по волосам – и дело с концом, – с ухмылкой подначивала Рута. – Явится Царек, заберет тебя. Уж ты-то у нас чище некуда!

Хелика улыбалась – так, словно знала что-то, – и у Руты екало сердце. Чего доброго, послушается подруга, призовет Царька. Спеша развеять собственные слова, Рута фыркала:

– Сказки все это. Для маленьких девочек.

А Хелика звенела в ответ:

– Может, и сказки. Да в них намеки.

Детство тогда казалось вечным. А все, что кажется вечным, заканчивается слишком быстро.

Отложив гребешок, Рута достала хлеб.

Он был круглый, сероватый, с темными прожилками. Матушка добавила в жито резаных грибов. Позаботилась, чтобы Серым Шубкам было вкуснее. На языке загорчило от обиды. Рута сплюнула.