Книга Рассказы 16. Милая нечисть, страница 22 – Ольга Рэд, Ольга Кузьмина, Андрей Миллер, и др.

Земля-то большая, места для всех хватило.

Ивана тоже забрали. Он все говорил, что только коров лечить умеет, но оказалось, что разница там небольшая. Если хочешь помочь, все едино.

А я за него просил очень. Очень его ждал. И на четвертый год дождался. Вернулся наш Ваня. Вот радости тогда было! Еды неизвестно откудова достали. Мы с Революцией ягод да грибов приволокли. Все диву давались, откуда такое сокровище взялось.

Да тут не в еде дело было, хоть и голодали мы шибко. Светились они, прям как Кошка моя ненаглядная.

Помню, Мария забежала в дом, забыла, видать, что-то. Остановилась у окошка, прямо в луче света. Да так тихо-тихо проговорила: «Спасибо». Постояла еще с минуту, встрепенулась и дальше пошла. Только светить стала еще ярче прежнего. Вот я все же думаю, что не Ленину ихнему она это сказала, да и не коммунизму.

* * *

Ну а потом, казалось бы, живи да радуйся, но в Дом за Марией пришла беда. Донесли на нее на работе. Что, мол, не Давыдовна она, а вовсе и Давидовна. Я-то разницы совсем не понял, но почуял, что плохо дело.

И однажды ночью из города приехала черная машина, глазастая такая и блестящая. Я машин до того и не видал почти. А эта хоть и красивая с виду, но запах от нее плохой, да вороны позади летят.

Мария, кажись, уже давно машину ждала. От каждого шороха просыпалась. И тогда проснулась. Подошла к окну, замерла да стала оседать, будто по голове кто шибанул.

Вышли, значить, из машины трое и пошли к Дому. Глянул я на них и узнал тех чертей, что хату мою пожгли. Морды совсем не изменились, только одежду перекинули. Время их совсем не взяло.

Понял я, что надо что-то делать. Никак нельзя их в Дом пущать. Спасибо, Степаныч научил людей морочить. Те, конечно, и не люди были, потому так запросто не ушли. Но мы с Революцией расстарались: как начали ступеньки запутывать и светом мигать. Заморочили так, что показалось чертям, будто бы дома никого и нет. Насилу прогнали гадов. А под конец уж старуха со второго этажа вылезла. Сам я не понял, чего ей понадобилось. Да только крепко попало ей от чертей этих, и померла она на третий день. Хоть и не любил я ее, а все одно жалко. Своя ведь.

Потом мы с Революцией целую неделю отсыпались, силы восстанавливали. Я до того умаялся, что нечаянно капусту в доме попортил. Прокисла вся как есть. И Революция моя с того дня все хуже и хуже стала. Сначала не хотел я замечать, думал, пройдет, перемелется. Потом уж спохватился, да поздно было. Мы со Степанычем лечить начали, но все без толку. Захворала она сильно.

Как-то вечером пришла ко мне. Уж почти совсем не светилась. Потерлись мы носами, поздоровались, и сказала она так тихонечко: «Пойду я, Домммушка. Четыре на четыре уж, вышел мой срок. Проводи меня, любимый». И голову мне на колени сложила.

Спела она мне песню, да пошли мы в путь. Я только краем глаза отметил, что и Мария Ирочку куда-то собирает. Но беда меня забрала, ничего видеть не хотел, никого спасать не мог.

Пришли мы к Степанычу, а он уж поджидал нас. Чуял.

Долго мы с ней прощались. Душа у меня рвалась. А Революция мне все мурлыкала, пока истаивать не начала. Тогда уж они со Степанычем в чащу пошли. Проводил он ее как полагается. А она мне до последнего песню пела да меж стволов мерцала. Пока совсем не угасла.

Не помню, как Домой воротился. А там так пусто, будто не в Дом я пришел, а в поле какое. И молочко мое стоит. Нетронутое.