Онлайн книга «Рассказы 23. Странные люди, странные места»
|
До комнаты меня сопровождает карлик. Карлик в натуральную величину, головастый, кривоногий, и сначала мне показалось, что у коротышки по четыре пальца на руках. Но нет, по пять! Я считал! Это точно какое-то благотворительное заведение, в таких принимают на работу карликов и мексиканцев, чтобы меньше платить налогов. Логика просто железная: чем ниже карлик, тем ниже налоги. Про мексиканцев наверняка не знаю, но их можно кормить одними бобами и кукурузой. Карлик едва достает мне до бедра – очень выгодный экземпляр для налогообложения. Как бедняге дотянуться до выключателя в сортире, например, рыбзавода? Вот-вот, не с обоссанными же ботинками потом ходить среди обычных работяг? А здесь всегда и везде горит свет – тусклый, но струю направить хватит. Я зову карлика Верзила. Тогда у него становится чуть менее участливая рожа. Идем по длинному серому коридору, а навстречу нам – хромая на обе ноги, но очень симпатичная девушка тащит под руку к Главному какого-то старого хрена. Хрен плачет и причитает «Руби, Руби, детка, иди к папочке». – Руби – его жена, дочь? – спрашиваю. – Собачка, мальтийская болонка, 13 лет. Генри очень переживает, что забыл покормить ее. – Девушка так мило улыбается, что хочу оттолкнуть старого хрена по имени Генри, пусть, черт дери, хромоножка теперь поведет под руку меня. У меня нет собаки, но я же мечтал в детстве о добермане. – Сколько ему лет? – Типа хочу еще немного узнать о судьбе Генри, ага. – Девяносто четыре, – отвечает девушка. – Генри был во Вьетнаме. У него есть медаль. – А сейчас его так сильно беспокоит дряхлая болонка? – Я впервые смеюсь в «пепельнице». – Нам пора, Джексон. Не надо лезть в чужие дела, ты со своими-то не можешь разобраться уже две недели. – Верзила прямо-таки повис на моей серой пижаме, карлики очень цепкие, да. Чего это не могу разобраться?! Могу. – Скажите бравому Генри, что болонка – это фигня по сравнению с выжженной напалмом деревней, за которую он наверняка и получил медаль. У меня погибли жена и трое детей, мать зачала меня под пристальным взглядом Майкла Джексона, однако я не распускаю сопли, а ведь мне всего-то тридцать два… Девушка всхлипывает и сбегает, бросив причитающего Генри посреди длинного коридора. – Новенькая, ну ничего, привыкнет. Но зачем ты так? Этот Генри даже не помнит, что ел вчера на обед. У него Альцгеймер. Нам приходится тащить Генри самим. – Вы не видели мою маленькую Руби? – спрашивает бравый хрен периодически то меня, то Верзилу. – У нее розовый ошейник. Верзила скорбно качает головой. Я тоже пару раз так делаю, но все-таки не выдерживаю и говорю: – Я видел твою маленькую Руби в розовом ошейнике. Не расстраивайся, Генри. С ней все в порядке. Она во Вьетнаме. – А потом разворачиваюсь и почти бегу в комнату, на двери которой мое бумажное имя и фамилия в потрепанном файле. Ощущение такое, что имени нет вовсе, зато две фамилии. Или фамилия и пачка сигарет. Пустая, правда, теперь пачка. А я – окурок в пепельнице. Потом в сером четырехугольном минимализме долго жалею себя: мне не девяносто четыре, и я не альцгеймермен. Даже скорблю, что не был во Вьетнаме. Тогда я бы никак не мог вспомнить ужасы войны, а симпатичная хромая девушка держала мой качественный тремор в своей горячей руке и поправляла бы серую подушку, наклоняясь низко-низко и касаясь волосами старческой пошлой ухмылочки. За окном простиралось бы прекрасное серое ничего, ибо там и правда ничего, просто серый туман или сигаретный дым. А утром бы даже не вспомнил: твердый у меня был вечером стул или жидкий. Но, увы, я все помню. До мельчайших деталей. |