Книга Рассказы 35. Главное – включи солнце, страница 13 – Артур Файзуллин, Мария Седых, Марина Крамская, и др.

– Я сказал.

– Не все.

Доктор представил, как выворачивает перед Наташей свою душу. На что она похожа? На гнилой мешок. Вывернет – и покатятся монеты, польется слизь.

За стеной пел Каллиопа.

И вот его он хотел посадить в гнилой мешок?

– Можно я просто умру? – попросил доктор.

– Нельзя.

Почему те, в кого хочется верить, всегда норовят умереть? Ната начинала злиться.

– Нельзя, – повторила она.

Для того, чтоб все срослось – кадры в планы, планы в сцену, сцены в эпизод,– нужен главный герой. Он был слишком условным: доктор рассказал о том, чтохотел бы исправить.

Но совершенно непонятно, что толкнуло его на эту сделку. Поэтому вместо Саши на пленке темнел кто-то чужой и бесхарактерный.

– Зачем тебе деньги? – спросила Ната.

Не хватало только лампой в лицо ему посветить. Ей стало неловко.

Доктор молчал.

Ната села на край софы. Она притронулась к мокрому лбу доктора, словно так ей было удобней читать его мысли.

Она пыталась понять, зачем ему это. Ни единой черточкой доктор не был похож на того, кто продал бы чьего-то друга ради собственной выгоды. Наташа видела много таких – в основном на разных картинках; в жизни, слава богу, реже. Но видела, и он был не похож – ни на настоящих, ни на нарисованных.

Его подстрелили, Наташу схватят, Каллиопу посадят в мешок.

А собак – щенят и старых, больших и малых, чепрачных и пестрых – усыпят. Ничего не получилось – как же можно об этом говорить? Слова засели глубоко в груди – трусливые, лишние, мелкие.

Поэтому доктор молчал. Надеялся, что Ната притронется к его груди, а не ко лбу, тогда она сможет прочесть застрявшие там слова.

Но она не могла. Тогда доктор жестом попросил дать ему телефон, нашел в нем что-то – и снова отдал его Наташе.

Белый экран осветил ее лицо. Над левой бровью доктор заметил ссадину.

– Приют? – Голос Наташи засиял – будто вбирал свет экрана. – Ты хотел выкупить приют? Три тысячи собак?

– И четыреста кошек, – сказал доктор.

И заплакал.

Наташа бросилась к монтажному столу и схватила пленку.

Она услышала, как у подъезда затормозила машина. Но Ната уже взялась за ножницы – и когда страшные люди вошли в подъезд, она вырезала их.

Лезвия распороли целлулоид, когда люди миновали пролет второго этажа.

Люди эти даже не успели понять, что исчезают. Сначала пропали куда-то подметки их кожаных туфель; потом – запах одеколона «Картье»; следом – их намерения, которые слегка маскировал одеколон; и, наконец, они сами. Все произошло очень быстро: невооруженный глаз не уловил бы последовательности их исчезновения, как слух не улавливает молниеносное движение рычагов внутри фортепиано.

Ната была опытной и расторопной: едва разрезав пленку в нужных местах, она тут же ее склеила.

Вставив бобину в аппарат, Наташа обернулась к доктору.

Тот сидел на краешке софы и смотрел, как на экране мелькают кадры.

Наташа закурила. Она любовалась лицом доктора сквозь луч проектора.

В голубом луче клубился сигаретный дым – вредные барашки. На экране доктор смотрел на сумку с купюрами – и отодвигал ее.

Все происходило наоборот. Ната подрезала пленку, перевернула…

– Получается, я отказался?

Доктор поразился тому, как сильно звучит его голос. Боль ушла; плечо было цело. Исчезло багровое пятно, только что расползавшееся по рубашке.

– Получается, так, – говорит Ната.

На ее лице теперь не было ссадины.