Книга Рассказы 35. Главное – включи солнце, страница 48 – Артур Файзуллин, Мария Седых, Марина Крамская, и др.

– Здравствуй, Сереженька.

Я понимал, что никакого другого Сереженьки в ее жизни быть не может. Понимала и Шу, судя по застывшим глазам.

– Знаю, прости, – сокрушенно признала женщина, чьего имени я так никогда и не узнал. – Просто мне что-то так плохо без тебя. Может быть, всего минуточку, я тут, у мамы…

Отец ответил ей резко. Она закивала. Нервной рукой начертила в записной книжке трехмерный кубик.

– Знаю, знаю, – продолжала каяться мама Шу. – Но я ведь ни разу за десять лет тебе сама не позвонила… А сейчас мне просто очень нужно тебя увидеть, понимаешь?

Я взглянул на календарь, который висел на стене над телефоном: третье февраля. Почему отец не понимал? Что у него такое случилось, что он не мог встретиться с женщиной, которая так его любила? Или он просто не мог уйти, потому что с мамой у них все шло вкривь и вкось? Эта женщина, наверное, была ему небезразлична, раз он ездил к ней и возил деньги целых десять лет, но лишь до тех пор, пока она могла безмолвно ждать. Лишь до тех пор, пока была ему удобна.

– Приедешь? – прошептала мама Шу с надеждой. – Хорошо, Сереженька. Я буду ждать.

Она положила на колени трубку, из которой разлетались гудки, и сидела неподвижно так долго, что у меня затекла спина от неподвижности.

– Она заболела? – спросил я у Шу. – Хотела ему рассказать и не смогла?

Шу мотнула головой. Глаза у нее покраснели. Женщина наконец нашла в себе силы встать и прервать муторный писк из трубки.

– Опять пресмыкаешься? – вдруг донесся из комнаты скрипучий голос.

Бабушка, которой не было, была. И она не могла промолчать:

– Позор, позор ты, стыдно слушать…

Хлопнула дверь.

– Она не вернулась? – спросил я. – Больше не вернулась?

Шу молча заплакала.

Да, она больше не вернулась. Оставила меня у бабушки, а сама уехала, как потом сказали, на электричке. Вышла на станции. Там ее и нашли.

Не дождалась Сереженьку.

Я с трудом продержался до вечера, замкнутый в периметре своей комнаты. Я мерил ее шагами, а когда голова кружилась слишком отчаянно, ложился на застеленный горячими простынями диван, но не мог уснуть. Едва стукнула дверь, я вылетел в коридор. Отец спросил у меня растерянно:

– А мама где?

– Еще не пришла, – ответил я.

Отец кивнул. Вымыл руки, переоделся и загрохотал на кухне сковородкой со вчерашними котлетами. Я сел за стол и, подперев горящую щеку рукой, спросил:

– Когда ты разлюбил маму?

Отец обернулся, хмурый, с бегающими глазами.

– Я не разлюбил, – сказал он твердо. – У всех бывают плохие периоды.

– И другая женщина? Тоже – у всех?

У него побагровели уши и пятнами пошел рыжеватый загривок. Папа вернулся к котлетам на сковородке, они шипели и подгорали.

– Это тебя не касается, – не стал отпираться он.

– А я-то думал, во всем виновата мама. Дурак, получается.

С грохотом упала на кафель вилка, которой папа переворачивал котлеты. Он поднял ее и бросил в раковину.

– Думай что хочешь. А мы как-нибудь без твоих фантазий разберемся.

Я понял, что ничего из этого разговора не выйдет. Тем более в коридоре возникла мама, заметно веселее, чем обычно, и с букетом цветов. Отец, выглянув из кухни, увидел их, но ничего не сказал. На календаре в кухне было третье февраля.

В коридоре зазвонил телефон. В ванной шумела вода – мама набирала воду под цветы в вазу. Папа, обтерев руки о домашние штаны, потеснил меня бедром и недовольно схватил трубку на скрученном проводе.