Книга Одержимость Севера, страница 39 – Ира Далински

Слезы текут. Я ненавижу его. Он взял меня без спроса, как безвольную рабыню.

Ненавижу себя еще сильнее.

Потому, что где-то в глубине — там, куда не достает свет сознания, мое тело все еще трепещет от его прикосновений.

Собака лежит на моих руках, уже крепче, уже по-хозяйски заглядывая в мои глаза. Север уехал по своим делам, заперев меня в своем ледяном замке. Но в его отсутствие я пользуюсь тем, что выхаживаю животное.

Шерстяной дружок, уже освоившись, начинает диктовать свои правила. Она то зарывается носом в мое плечо, то тычется лапой в ладонь, требуя внимания.

Я игнорирую насмешки охранников.

— Выброси эту тряпку, — буркнул один из них, но не стал отталкивать беднягу.

Я выпрашиваю у кухни кости и остатки мяса, отпаиваю собаку теплой водой, а вечером засыпаю, свернувшись рядом с ней, под смешки мужчин:

— Север вернется и что тогда?

Но мне все равно.

Однако, до сих пор я так и не смогла придумать кличку этой шерстке.

Животное, уже чувствуя себя хозяйкой: рычит на охранников, охраняет меня, когда те подходят слишком близко. Я, вдохновленная ее преданностью, решаю выгулять пса по дому вопреки запретам.

— Куда ты? — хватает меня за руку мой личный амбал.

— На прогулку, — отвечаю я.

Мужчины в холле переглядываются:

— Это кто у тебя? Новый телохранитель? — смеются.

Но я пропускаю мимо ушей их ехидные подколы.

Я просто забочусь о своем маленьком друге дальше. Мне нравится проводить с ним время. Как будто сама судьба преподнесла мне этот подарок.

Но…

Дворняжка умирает ночью. Просто перестала дышать.

Я нашла её уже окоченевшей, в той же коробке, где она спала. Ушла тихо, как будто не хотела мешать.

Я плакала. Не сдерживаясь, не пряча лицо. Рыдала так, будто это было последнее живое существо, которое меня любило.

Я сидела на полу ванной, сжимая в руках холодное тельце, когда услышала шаги за дверью. Он приехал.

— Где она?

— В… в ванной, — ответил кто-то из прислуги.

Дверь распахнулась без стука.

Север стоит на пороге, в черном пальто, с каплями дождя в волосах. Его глаза скользнули с моего заплаканного лица на бездыханный комок шерсти в моих руках.

— Выбрось уже эту падаль, — говорит он спокойно.

Его слова как нож между ребер.

Я даже не вздрогнула. Просто подняла на него глаза. Пустые.

— Она никому не мешала.

Север сбрасывает пальто, шагает вперед.

— Ты что, вправду её оплакиваешь? — спрашивает он, и снова — не зло, а с какой-то странной, почти наивной растерянностью.

— А тебе не жалко? — я поднимаю на него зареванные глаза. — Хотя что я спрашиваю… тебя вообще ничто не трогает.

Он долго смотрит на мёртвое животное. Потом резко разворачивается, выходит.

Но через время возвращается с лопатой в руках.

— Хоронить будем, — говорит коротко. — Или ты передумала?

Он копал, а я сидела на земле, завернув собаку в то самое одеяло, на котором она любила спать.

— Ты странная, — вдруг бросает Север, вонзая лопату в землю. — Привязалась к дворняге за три дня.

— А ты еще страннее, — нахожу в себе силы ответить. — Позволил мне её похоронить.

Иногда Морозов был нежен. Иногда я видела в нём человека.

И этой хрупкой привязанности как раз хватило на одну мёртвую собаку.

Тени длинных коридоров особняка сливаются в единую черную густоту, но я уже научилась ориентироваться в них даже без света.

Уже неделя как я нахожусь здесь. Неделя, как моя мать и брат в курсе, где я и… что со мной.