Книга Власть Шести, страница 88 – Анфиса Ширшова

На кухне что-то звякнуло, раздался приглушенный стук и чей-то кашель.

— Пап? — удивился Леджер, мгновенно поднимаясь.

Отец действительно сидел за столом, как-то неестественно устроив руки на льняной скатерти оливкового оттенка. Рядом лежала пустая кружка с потемневшим дном.

Леджер молча пялился на его лицо, разрезанное глубокими морщинами, словно волнами. Ноги едва не подломились, когда на плечи обрушилось осознание.

Их и без того разрозненная семья осиротела. Мама — человек, который хоть как-то объединял их всех, — ушла. Ушла навсегда. А Леджера не было рядом, и одному Богу известно, сколько времени прошло, ведь никто не мог сообщить ему трагическую новость. В лагере запрещены телефоны…

— Когда? — хрипло спросил он, опускаясь на стул.

Отец тяжело сглотнул, растерянно провел ладонью по покрытой седоватой щетиной щеке, и у Леджера сжалось сердце. Оно наполнилось жалостью к разом постаревшему от горя отцу, к матери, с которой он часто ругался, но все равно любил. Любил и ни разу об этом не сказал… Глаза почему-то заволокло пеленой, а горло сдавило.

— В июле, — ответил отец. — Был хороший день, Леджер. Солнечно… и повсюду уже так много цветов. Она их любила, ты же знаешь.

— Знаю, — едва слышно отозвался он.

— Бог призвал ее к себе. Должно быть, время пришло. Но ей снова придется меня ждать, — грустно улыбнулся отец и коснулся упавшей кружки. — Кое-что не меняется ни на небе, ни на земле…

Прошло полтора месяца. А мир почему-то не рухнул. Лето сменилось осенью, теплые дни — ветреными, а в какой-нибудь Аргентине все наоборот, и в сентябре только началась весна; старшеклассники стали студентами, а выпускники впервые начали серьезную карьеру. И никто на всей планете не знает, что от семьи Бёрнс в Эдинбурге мало что осталось.

— Поедем к ней?

Леджер кивнул, а дальше действовал как будто на автомате. Сел в машину, поворачивал руль, когда было нужно, следил за сигналом светофора, а сам вспоминал детство, вспоминал редкие часы, проведенные вместе с мамой. Ему не хватало ее. Всегда не хватало и сейчас тоже будет не хватать. И как он сможет жить дальше, Леджер не имел понятия.

— Я ездил в Абердин, — вдруг сказал отец, нарушая тишину. — Ходил по тем местам, где мы когда-то с ней познакомились, где проводили свидания.

Бёрнс кивнул, но сам сказать что-либо был не в состоянии. Боялся, что не выдержит, сорвется.

Они приехали на кладбище, и выбитые на камне слова окончательно сломили Леджера. Он опустился на траву и закрыл лицо руками. Эмоции рвали его на части, и он безмолвно выл, в те мгновения всем сердцем ненавидя всю свою жизнь.

Сколько прошло времени, Леджер не знал. Но в какой-то момент на его плечо опустилась тяжелая ладонь отца, а потом он твердо сказал:

— Поедем в церковь, сын.

Леджер не сопротивлялся. Покорно повез отца в католический собор и сидел рядом с ним на скамье, пока тот крестился и что-то едва слышно шептал себе под нос. Сам не понимая, зачем это делает, Леджер вдруг сжал предплечье отца, словно давал безмолвное обещание быть рядом с ним до конца.

Они вышли из собора спустя час, и разошлись в разные стороны. Отец, похоже, хотел побыть один, а Леджеру казалось невыносимым возвращаться в дом. Он бросил «Супру» на парковке и бездумно шагал по улицам, то натыкаясь на прохожих, то сворачивая в неприметные закоулки, где в темное время суток лучше было бы не появляться. Но Леджер не ощущал страха за собственную жизнь. В голову лезли странные мысли о судьбе, о карме, о злом роке, о смысле пребывания на земле. Он сам не понимал, чего хочет — поговорить с кем-то или наоборот молчать, переживая эмоции наедине с собой.