Книга Кольцо купеческой дочери, страница 40 – Виктория Соколова

— Послушай, Соня, ты ночью, видно, отлучалась куда-то, я заходил, а тебя не было.

Если бы он не обнимал ее за плечи, она бы вся затряслась или упала, а так пришлось просто замереть, как петуху, которому собираются рубить голову, и она уже чувствует топор над собой.

— Мне было душно, я… я вышла в сад.

— А я ведь пошел искать тебя именно в сад, — сказал Ярослав, и от его голоса ей стало промозгло. — Я не нашел тебя. Нигде.

— Должно быть, мы разошлись…

— Тебя искали всю ночь. Весь дворец не спал. А потом твоя служанка докладывает, что царица изволит почивать, вернулась. Скажи мне, как ты вернулась? От кого? Двери были закрыты. Окна — открыты. Кто ты такая?

— Ярослав, что ты говоришь? Кто-то оклеветал меня, твои бояре, они же? Они наконец добились своего и рассорили нас. Или твоя мать — она меня вчера приласкала, я должна была догадаться, что она захочет уничтожить меня…

— Признавайся и облегчи свою участь. Прямо сейчас твои покои обыскивают.

— Я твоя жена, Ярослав! Как ты смеешь не верить мне? Ты сам брал меня в жены, забыл?

— Я брал в жены другую. — Она не вздрогнула, она всегда этого ждала. — Я не узнавал тебя с самой свадьбы. Или раньше?.. Кто ты такая? Где Софья?

В комнату зашел стрелец.

— Говори, — велел царь.

— Ваше Величество…

Ярослав раздраженно мотнул головой и вместе с офицером отошел к двери, тот прошептал ему что-то на ухо. Царь пошатнулся, и тому пришлось удержать его, чтобы он не упал.

— Принеси сюда, — сказал он безжизненным голосом. На Варвару он посмотрел с отвращением, когда они остались одни. Она тяжело осела на скамью. Сил больше не было — ни чтобы защищаться, ни чтобы бежать, ни для чего.

Вскоре два офицера внесли большой ларец, поставили его на пол посреди комнаты и открыли.

— Что это? — спросил царьпочти бесстрастно.

— Это ее сердце, — признала Варвара обреченно.

В тюрьме было промозгло и сыро, с потолка в одном месте капала вода, и звук капель отдавался по всему помещению. Варвара предпочла смотреть на заплесневелые стены, а не на царя Ярослава. Даже пусть лучше на свою руку — белую, такую… пустую без всех украшений. Кольцо у нее забрали, буквально сорвали с пальца.

— Когда я вернусь, тебя будут судить, — сказал он. «Он бы со мной так всегда говорил, если б не колдовство. Он бы мог убить меня прямо там.». Отпечаток его пощечины все еще жег ей щеку. — Тебя и твоих пособников, если они у тебя были. Ты поняла меня?

Он повторил дважды прежде, чем она кивнула.

— Как тебя зовут? Кто ты? — все же спросил царь Ярослав. Она плотно сжала губы, которые тряслись. — Ну, это мы еще узнаем…

Он ушел, Никита следом за ним. Долго отзывался в камере звук их шагов.

Царь не хотел, чтобы об измене в сердце государства кто-то узнал, кроме самых преданных и молчаливых. Какое Варвару охватило ликование, когда она поняла, что в стан этих молчунов царь по наивности своей включил и Никиту, который и препроводил ее, послушную и внешне убитую, в тюрьму под дворцом. «Спасена, спасена!» — твердило что-то внутри, хотя ей и больно было от того, какой ужас она внушала Ярославу. Ну пускай — спасена!

Не будет ей пыток и допросов, не будет ее тело висеть на дыбе, как порожний мешок. О, она еще возьмет свое. Никто не должен знать о подмене царицы? Никто и не узнает, царю это сослужит ой какую великую услугу, когда она вернется. Ярослава — заворожить, только теперь наверняка, чтобы и мыслил он Варвариным голосом, чтобы шагу без ее позволения ступить не смел. Пусть он забудет ту, другую, напрочь, как и всю грязь, что нашел в Варвариных покоях. Глупо было хранить ее сердце при себе, но Варвара не решилась оставить его без присмотра там, где Софьины приспешники могли найти и возродить ее.