Книга Литературный клуб: Cладкая Надежда, страница 42 – Ада Нэрис

Он молча, на цыпочках, подошёл и опустился на скамейку рядом с ней. Между ними оставалось пространство, достаточное для того, чтобы не касаться друг друга, но уже не чувствовалось расстояния, не было невидимой стены. Они сидели так несколько долгих минут, молча слушая, как постепенно, по крупицам, просыпается огромный город: где-то вдали затрещал стартер, пытаясь завести мотор, кто-тогромко хлопнул дверью подъезда, та же сорока с треском вспорхнула с ветки и улетела.

И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, Кай заговорил. Сначала тихо, неуверенно, сбивчиво, с долгими, тягостными паузами, с мучительно подбираемыми словами, которых ему так катастрофически не хватало все эти недели. Он не смотрел на неё, он уставился на свои собственные руки, лежащие на коленях, как будто именно там был написан текст его исповеди. Он говорил о своей боли. О той всепоглощающей, рвущей душу на части, физически ощутимой боли, которая стала его постоянной, неотступной спутницей, его второй кожей. Он говорил о вине. О том тяжком, давящем, как могильная плита, грузе вины, который он носил в себе и который, казалось, с каждым новым днём становился только тяжелее, невыносимее. Он говорил о страхе. О страхе будущего, которое виделось ему одной сплошной чёрной дырой; о страхе самого себя, своей слабости, своих тёмных мыслей; о страхе никогда больше не почувствовать ничего, кроме этой ледяной, всепоглощающей пустоты.

Он говорил очень долго, бессвязно, порой противореча сам себе, возвращаясь к одним и тем же моментам, снова и снова проживая их. Это был не монолог, а скорее стихийное, неконтролируемое извержение, болезненный выплеск всего того, что копилось, гноилось и отравляло его изнутри все эти недели. Он плакал, и слёзы текли по его щекам беззвучно, обильно, и он даже не пытался их смахнуть, да и не было на это сил.

А она слушала. Не перебивала его ни разу, не задавала уточняющих вопросов, не пыталась вставить слова утешения или дать совет. Она просто слушала. Внимательно, глубоко, полностью поглощая каждое его слово, каждый сдавленный, прерывистый вздох, каждую паузу, густо наполненную отчаянием и болью. И в этом её молчаливом, полном, безраздельного внимания слушании была такая колоссальная сила, такое всепринимающее понимание, что он смог выговориться до самого конца. Впервые по-настоящему. Без страха быть непонятым, осуждённым, высмеянным, неправильно истолкованным.

Когда он наконец замолчал, окончательно опустошённый, выпотрошенный, но на удивление лёгкий, словно с него сняли многопудовый груз, во дворе снова воцарилась та же утренняя тишина, но теперь она была другой — очищенной, умиротворённой, наполненной новым смыслом.

И тогда, после длительнойпаузы, заговорила Жасмин. Её голос был тихим, ровным, мелодичным, и он идеально, как ключ к замку, подходил к окружающей утренней тишине, не нарушая, а дополняя её.

— Я вижу их, — сказала она просто, без всякого пафоса, театральности или желания произвести впечатление, словно констатировала самый обыденный факт. — Тени. Тени тех, кто ушёл. Они не ушли совсем. Они не исчезли. Они просто… перешли в другую форму. Стали частью тишины. Частью воздуха, которым мы дышим. Чацью света, который падает с неба.

Она помолчала, давая ему осмыслить, принять её странные слова.