Книга Эгоистичная принцесса, страница 70 – Ада Нэрис

— Ты говоришь о клетке долга. А я… я выросла в клетке одиночества. Только она не была тихой. Она была громкой. Громкой от злорадного шёпота за каждой колонной: «Слишком алая, слишком яркая, слишком странная». От взглядов придворных, которые видели в маленькой девочке не ребёнка, а угрозу, ошибку природы, монстра с глазами цвета запёкшейся крови. Моя магия… эти алые розы… они распускались не от радости. Они прорывались сквозь кожу как проклятие, когда мне было страшно, или больно, или просто одиноко.

Голос её дрожал, но она не останавливалась. Теперь, когда плотина прорвалась, нельзя было остановить лаву. Она текла густо, обжигающе, сметая всё на своём пути.

— Я видела, как смотрят на Тиару. Как на неё смотрят все. Солнечный свет, невинность, доброта.Её любили. Ей улыбались. Ей приносили настоящие цветы. А на меня… на меня смотрели как на пожар, который вот-вот выйдет из-под контроля. Или как на диковинного зверя в клетке. И я поняла одну простую вещь. Если тебя боятся… если тебя боятся по-настоящему, до дрожи в коленях… то хотя бы не подойдут близко. Хотя бы не решатся сунуть в эту клетку руку, чтобы ущипнуть, ударить, отобрать последнее. Не решатся подарить розу, за которой сразу последует нож в спину.

Она наконец посмотрела на него прямо, и в её взгляде не было ни капли прежнего высокомерия. Только голая, обнажённая боль, вывернутая наизнанку.

— Так я и построила свою крепость. Не из камня. Из страха. Я окружила себя не розами, а шипами. Огромными, острыми, ядовитыми. И направляла я их не вовне, в первую очередь. Я направляла их… в себя. Я сама стала самым большим шипом. Жестокой, капризной, невыносимой. Я выставляла напоказ свою ярость, как щит. Я командовала, унижала, наказывала за малейшую провинность, потому что в каждом взгляде, в каждой сплетне мне чудилась подготовка к удару. Если я первая нападаю, значит, я контролирую ситуацию. Если все дрожат, значит, никто не посмеет поднять на меня руку. Если я — ураган, сметающий всё, то никто не увидит, что в глазу урагана… абсолютная, леденящая пустота и тишина.

Слёз не было. Она, казалось, истекла всем своим внутренним огнём, превратив его в слова. Голос её стал тише, но каждое слово падало, как раскалённый уголёк.

— Одиночество в толпе — это самое страшное одиночество, Рэйдо. Когда ты окружена сотнями людей, и каждый из них либо ненавидит тебя, либо боится, либо ждёт твоего падения. И ты понимаешь, что нет ни одного плеча, на которое можно опереться. Ни одной руки, которую можно взять, не проверяя сперва на наличие клинка в рукаве. Власть… эта корона, этот трон, эти приказы… это был не каприз. Это был единственный щит, который у меня был. Уродливый, тяжёлый, весь в зазубринах, ранящий и меня, и всех вокруг… но щит. И я держалась за него так, как тонущий хватается за осколок разбитой лодки. Я думала, что если буду держаться достаточно сильно, достаточно жестоко, то никогда не пойду ко дну.

Она замолчала, и её грудь тяжело вздымалась. Признание, которое она сделала, было страшнее любого боя. Она показала ему не просто мотивы. Она показала изнанкусвоего монстра — испуганного, затравленного ребёнка, который так и не научился плакать, а научился только кусаться. Всё её нынешнее спокойствие, весь расчёт — это была лишь новая, более сложная форма того же щита. Но фундамент, причина… она оставалась прежней. Глубинный, всепоглощающий ужас быть слабой, быть сломанной, быть в итоге… брошенной на краю плахи под равнодушным взглядом того, кто должен был быть её опорой.