Книга Четвертый рубеж, страница 59 – Максим Искатель

В это же время в хозяйственном блоке крепости шла другая, не менее важная работа. В помещении стоял устойчивый запах сырого мяса и кипятка. На большом столе лежали размораживающиеся части марала.

— Даëм оттаять медленно, — сказала Варя, проверяя состояние мяса. — Если сразу в тепло — потечет, испортим половину.

Кот орал выпрашивая вкусняшек. Екатерина отрезала ему жилованный кусок мяса и положила в миску — Держи мой хороший, смотри не лопни, — сказала она любимцу бастиона, тот же начал жадно кусать поданое и по кашачьи исполнять свою "жëваную песню".

Разделка частей шла без спешки и суеты: сначала отделяли крупные мышечные группы — бедра, спину, лопатки. Мясо сразу сортировали — на тушёнку, на вяление, на срочное потребление. Кости разбирали отдельно и разрезали сабельной аккумуляторной сабельной пилой: позвоночник, рёбра, суставы — будущие суповые наборы, источник жиров и витаминов для организма.

На отдельном столе Анна готовила банки. Стеклянные, в основном литровые. Их тщательно мыли, затем дезинфицировали над паром кипящей воды — вместе с жестяными крышками под закрутку.

— В банку — только чистое мясо, — напомнила Анна. — Ни крови, ни льда.

Куски маралятины плотно укладывали, добавляя лишь соль и лавровый лист. Ни воды, ни специй — всё своё мясо отдаст само. Заполненные банки уходили в автоклав заводского исполнения, рассчитанный на пятьдесят банок за цикл. Массивный, с штатным манометром, предохранительным клапаном и заводскими замками. Четыре часа под рабочим давлением — и мясо становилось стерильным,готовым храниться годами.

Отдельно занимались пантами. Молодые, ещё не окостеневшие рога аккуратно распиливали на круглые слайсы, зачищали от кожи и ставили сушиться в тени, при сквозняке. Из них потом готовили настойки — которые помогали поддерживать силы в этом полном опасности мире.

Работа шла молча, сосредоточенно. Здесь не было разговоров о прошлом — только точные движения и понимание цены каждой ошибки. Так же, как Максим строил оборону, они строили запас жизни. Банка за банкой, кость за костью.

* * *

Шестнадцатиэтажка встретила их мертвой тишиной. Черная, щербатая свечка, торчащая посреди заснеженного пустыря, она давно промерзла насквозь, как гнилой зуб в челюсти мертвого города. Стены покрывал иней, местами бетон лопнул, обнажив ржавую арматуру, словно оголенные кости. Ни одного следа на снегу — сюда давно никто не заходил и, судя по всему, не выходил.

Вход в подъезд был завален хламом и обломками, которые им пришлось немного повозившись разгребать. Многоэтажка казалась пустой: квартиры в основном с выломанными дверями, разграбленные, окна заколочены или выбиты.

Подъем по темной, обледеневшей лестнице стал испытанием на выносливость. Перила и лестничные пролёты лишь немного облупившиеся, не разрушенные, но было полно хлама — разбросанная мебель, сломанные доски, мусор, через который приходилось пробираться с трудом.

На этажах их встречали немые свидетели. В нескольких квартирах на нижних этажах, у окон, сидели замерзшие насмерть люди. Скрученные, спутанные между собой, они застыли на подоконниках, повернув лица к мутному зимнему солнцу — будто в последней, отчаянной попытке согреться. Их кожа потемнела, покрылась трещинами, одежда примерзла к бетону. В некоторых окнах тела буквально вросли в лед, став частью здания.