Книга Зимнее солнце, страница 111 – Влада Ольховская

Кто-то другой на месте Матвея засомневался бы, решил, что ему мерещится. Но он привык доверять себе, знал, что это не интуиция — это наблюдательность. Нина определенно что-то скрывала и гордилась этим.

Забавно… В рамках профиля, предварительно составленного Матвеем, убийца как раз был склонен к доминированию над окружающими и самолюбованию, но не настолько глуп, чтобы выдать себя.

— А что, если не все сказанное было ее фантазиями? — поинтересовался Матвей так, будто его предположение на самом деле ничего не значило. — Вдруг она действительно слышала крики?

— Тогда мы бы узнали об этом очень быстро: деревня маленькая, все знакомы. Любое исчезновение мгновенно бы заметили.

— А если они были не отсюда?

— А откуда еще? Из Черемуховой? Там та же история.

— Может, их привезли сюда откуда-то? — предположил Матвей. — От шоссе, например?

— От трассы, — поправила Нина. — С женщинами с трассы случается всякое.

— Это из серии «Сама виновата»?

— А разве нет? Я не говорю сейчас про вопли, которые якобы слышит бабка Надя. Я говорю про такую ситуацию вообще. Если девица поперлась одна на трассу хрен знает где, разве есть какая-то разница, что с ней произойдет?

— В жизни всякое случается. Это однажды можешь быть ты.

— Это никогда не буду я! — рассмеялась Нина, доставая вторую сигарету. — Я же не такая идиотка! Между прочим, если бы таких действительно убивали в лесах, это была бы услуга всему женскому роду.

— Интересная философия.

— Меньше дур, меньше вероятность, что они расплодятся. Уважение зарабатывается не криками «я баба, уважай меня», а поступками и адекватным поведением. Если ты допустила, что кто-то утащил тебя в лес, пеняй на себя. Ну а если тебя еще и не хватились, значит, ты была бесполезной дурой.

— Некоторых убивают не в темном лесу, а в собственной квартире, — как бы невзначай напомнил Матвей. — Так что все относительно.

Нина все-таки вздрогнула, но еле заметно, так, что не наблюдавший за ней человек и не заметил бы. Она по-прежнему насмешливо улыбалась, но взгляд стал колючим. Как бы она ни делала вид, что ее поступок погребен под слоем времени и совершенно ей безразличен, это ее до сих пор задевало.

— На меня намекнуть пытаешься? Ну-ну, говори прямым текстом!

— Да я практически прямым и сказал. Ты же поняла меня.

— И к чему это?

— К тому, что ты убила женщину за то, что она перестала тебе нравиться. Смогла бы ты так же легко убить кого-то, кто позорил женский род? Ну так, в порядке предположения.

— Какие же вы журналисты все-таки мрази… Все извратите! — поморщилась Нина. — То, что произошло, накапливалось годами. И у меня не было с ней вражды как у женщины!

— Но была как у мужчины?

— Тоже извратишь?

— Нет, просто знаю, что перед судом твой адвокат пытался разыграть карту невменяемости. Я не стал уточнять, что именно предлагалось как объяснение твоего поступка. Теперь рискну предположить: раздвоение личности?

— Зря рискнул, — хмыкнула Нина. — Ты все равно не поймешь… ты же не психолог!

— Куда уж мне.

— Во мне есть мужчина, но это тоже я. Это не кто-то другой, это я! Это две грани меня. Можно быть одновременно мужчиной и женщиной, но при этом одним человеком. Это совершенно нормально! И суд признал, что это нормально!

Тут она искажала информацию — то ли намеренно, то ли потому, что так ей больше нравилось. Суд ничего такого не признавал, а экспертиза назвала ее вменяемой, чтобы она не смогла избежать наказания. Нина была не первой, кто считал, что такие экспертизы доказывают норму. На самом деле они указывают не на отсутствие проблем с психикой, а на способность нести ответственность за свои действия.