Книга Смертельный псевдоним, страница 82 – Наталья Солнцева

Ева опустила руки, ей ничего не оставалось, как предаться тому, от чего она не могла избавиться. И она погрузилась в размышления о смерти актера. Зачем он пошел с Гиви и Сашей в бар так поздно? Почему вспылил, устроил ссору? По идее, он должен был избегать подобных ситуаций, а сделал наоборот. Что-то здесь не то!

За окнами совсем стемнело. Глухое и черное небо придвинулось к самой земле. Ни звезд, ни луны не было. Прихватывал мороз. Ева смотрела на часы, стрелки которых неумолимо двигались сначала к девяти, потом – к десяти. Дух Марло, Марченко, актера театра «Неоглобус» или агента английской королевы – она уже запуталась, кого, – не давал ей покоя, взывал, требовал, молил!

Ева металась по квартире, не находя себе места. Если бы пришел Смирнов, если бы она не была такой чуткой к чужой беде, если бы ей хватило выдержки, она бы выпила чуть-чуть коньяка и улеглась спать. Она бы забыла и болтовню Криса, и свое опрометчивое обещание. Она бы…

С черного неба повалил густой снег. Стрелки часов показывали без четверти десять. Ева решилась. Она оделась потеплее, взяла сумочку и вышла из квартиры.

Всеслав до темноты мотался по городу, а на самый поздний час отложил разговор с участковым врачом Якушкиным, некогда наблюдавшим течение болезни и смерть Елены Адамовой. Тот уволился из районной поликлиники и открыл частную практику семейного доктора.

Якушкин согласился на встречу, но предупредил, что у него есть пара вечерних вызовов и освободится он не раньше девяти.

Сыщик ожидал доктора в условленном месте, сидя в машине. Якушкин опаздывал. Дело понятное: больные требуют внимания, и уложиться в строгие временные рамки получается далеко не всегда. Льющаяся из динамика примитивная песенка отчего-то раздражала Смирнова, и он выключил радио. Лучше подумать в тишине, раз представляется случай. Мысли его вернулись к разговору с Адамовым.

Лев Назарович признался, что вечер третьего марта провел с Лейлой Садыковой в кафе «Огни Москвы», недалеко от вокзала.

– Я вдруг почувствовал себя молодым, – сбивчиво говорил он, перескакивая с одного на другое. – Лейла была свежа и прекрасна, как горный цветок. Он не бросается в глаза, таит свою красоту в тени, его редко встретишь, но тем он и привлекает. Я видел, как она восторженно, самозабвенно влюблена в меня, немолодого, разочарованного циника, ворчуна, который искусно скрывает свое занудство, давая ему волю только дома. Она видела во мне героя, супермена, знаменитого хирурга, творящего чудеса своим волшебным скальпелем. Многие воображали меня таким! Но одна Лейла была чиста душой и помыслами, подобно горному роднику. Она ничего не требовала, не просила, не строила расчетов и не предавалась честолюбивым мечтам. Между нами не было ничего интимного, потому что мы не успели переступить эту черту. Я чувствовал к Лейле нарастающее влечение, не скрою, но кое-как справлялся с ним.

– Могли бы ваши отношения перерасти в нечто большее? – спросил сыщик.

– Да. Если бы не ее смерть… ужасная, дикая! Кому понадобилось такое зверство, варварство? Я не готов сказать, что любил Лейлу, но был близок к этому. Еще немного, и…

– Вы ревновали Садыкову к Максиму Плетневу? – перебил его Всеслав.

– Что-о? – удивился доктор. – Разумеется, нет! Вы не знали Лейлу. Ее невозможно было приревновать к кому бы то ни было. Тем более, к Максу. Она ему нравилась, это все замечали, но ни о какой взаимности речь не шла. Я не настолько глуп, чтобы ревновать без повода.