Книга Зверь, страница 179 – Кармен Мола

Несмотря на то что обстановка в тюрьмах была накалена до предела, меры безопасности не были слишком суровыми. Надзиратели не справлялись с работой, а страх перед холерой, усиленный уверенностью в том, что любой арестант заразнее добропорядочного гражданина, заставлял их держаться подальше от заключенных. Поэтому арестанты вели себя вольно, а редкое наказание в виде пары дней в кандалах воспринимали как мелкую неприятность. Все заключенные встречались во дворе, где в фонтане можно было постирать одежду. Как и в любом закрытом сообществе, здесь процветал обмен услугами: некоторые арестантки работали прачками и получали за это неплохие деньги от других заключенных.

В крохотных камерах размером четыре на пять шагов находилось от одного до четырех человек, в зависимости от того, кто сколько мог заплатить тюремщику. Все продавалось и покупалось, включая выход за ворота для тех, кто не собирался бежать. Некоторые заключенные уходили утром и возвращались в тюрьму только ночевать.

Лусия сразу по достоинству оценила этот кипящий котел насилия, деградации и пренебрежения к человеческому достоинству. Она постоянно чувствовала на себе чьи-то взгляды – животные или просто отупевшие. Надзиратель втолкнул девочку в камеру и запер за ней дверь без каких-либо объяснений или соблюдения формальных процедур. В камере были лишь койка с засаленным матрасом и вмурованный в стену железный ошейник. Ей хотелось сесть на койку, но она не стала этого делать: это простое действие означало бы, что она опустила руки, признала свое поражение. Она предпочла метаться по конуре, длина которой составляла два ее шага. Как же отсюда выбраться? Окон в камере не было, денег на подкуп стражи – тоже.

Все кончено. Ана Кастелар выложила карты на стол: «Сегодня ночью у меня свидание с Кларой». Эта фраза могла означать только одно: пришел черед ее сестры. Ритуал совершится сегодня ночью, и Лусия ничего не сможет сделать, чтобы спасти Клару.

В тишине заточения у нее в ушах звучал ангельский голосок Клары. «Не оставляй меня одну, – повторяла она. – Не оставляй меня одну». Лусия вытерла слезы тыльной стороной ладони. Она обещала себе не плакать, пока не найдет сестру, но сейчас, поняв, что проиграла, больше не сдерживалась. Снаружи все отчетливее слышалось размеренное постукивание: тук-тук. Кто-то медленно приближался к двери, стуча палкой по полу. Странный звук показался Лусии знакомым. Через щель в двери на нее уставились чьи-то глаза. Затем дверь распахнулась. За ней стоял Маурисио, инвалид из публичного дома, как всегда чудом балансирующий на хлипких костылях. Лусия не понимала, что он здесь делает и почему надзиратель, который привел ее в камеру, стоит рядом с ним.

– Тебя сцапали…

– По твоей вине, – оборвала его Лусия.

Маурисио несколько секунд смотрел на нее. Острый кончик его языка высунулся изо рта, и с него сорвалась капля слюны. Он достал из кармана купюру, насупился и, отдавая деньги надзирателю, зарычал:

– Отведи ее к остальным.

После этого калека развернулся и заковылял прочь. Лусия ничего не понимала, но вошла вслед за надзирателем в большой зал, где в пять рядов было расставлено примерно тридцать коек. Почти на всех спали или просто лежали арестантки. Одни с любопытством глазели на нее, другие продолжали заниматься своими делами. Надзиратель указал Лусии на свободную койку. Она сразу получила дневную порцию еды: фунт хлеба. Какая-то тощая женщина объяснила, что до завтрашнего утра больше ничего не принесут. Теперь только от самой девочки зависело, сумеет ли она добыть себе что-нибудь еще.