Книга Молчание матерей, страница 72 – Кармен Мола

Когда семью Герини переселили в Алуче, Блас отбывал заключение в тюрьме Эстремера. Для его матери это было спокойное время, но продлилось оно недолго: Бласа освободили досрочно, хотя он сидел за предумышленное убийство. Как и следовало ожидать, вскоре его снова арестовали, на этот раз за торговлю наркотиками.

– Мы не имеем никакого отношения к моему сыну. Достаточно из-за него настрадались! Я даже знать не хочу, что еще он натворил. Я каждый вечер прошу у Господа прощения за то, что родила его… Вам не понять, каково это – когда твой сын преступник.

Элена не ответила, но подумала, что прекрасно это понимает.

Антонии Ла Кастанера, матери наемного убийцы, было около шестидесяти, но выглядела она гораздо старше: увяла от тяжелой жизни в трущобах, нищеты и от того, какими выросли ее дети. Бласа Герини, убившего пять женщин и одного мужчину, зарезали на ферме Лас-Суэртес-Вьехас. Иоланда, его сестра, наркоманка в завязке, постоянно находилась на грани срыва. Элена и Сарате видели ее лишь мельком: стоило им предъявить полицейские жетоны, как Иоланде тут же понадобился кофе из бара на углу.

– Кофе? Сейчас опять подсядет на наркоту. Якобы она переживает из-за смерти брата. Кто хочет, тот всегда повод найдет, – жаловалась ее мать.

В детстве Антония вместе с матерью продавала каштаны – от этого и пошло ее прозвище. Многие ее соседки жарили орехи и продавали их в кульках из газетной бумаги или из желтых страниц справочников.

– Моя мать стояла на улице Аточа, около рынка Антон-Мартин, пока ее не прогнала полиция. Ох и наголодались мы тогда! Поэтому я, когда выросла, и бросила торговать – решила, что найду себе любое другое дело, да хоть прислугой пойду.

Теперь они с Иоландой держали в Алуче, на улице Валье-Инклана, на первом этаже красного кирпичного здания маникюрный салон. Маленький, недавно отремонтированный, хоть и со странным дизайном. В гигантском зеркале на стене отражался истошно фиолетовый цвет стен и постеры с причудливыми разновидностями маникюра. Антония, сидя за столиком, мрачно оглядела свои владения:

– Торчишь тут весь день, красишь, а денег не хватает: все загребают китаянки, эти что хочешь тебе изобразят, хоть цветок, хоть фигурку, хоть что… Или буквы свои китайские. Они все придумывают, я уверена: нарисуют какую-нибудь завитушку и говорят, что это значит «счастье», а на самом деле – «говна поешь». Дочка половчее меня, когда не трясется от ломки. Только попробуй удержи ее от героина. Однажды я обратилась за помощью, так соцработник сказал, что я сама виновата: не сумела правильно воспитать детей. Представляете? Я чуть очки этому козлу не разбила.

Элена и Сарате поняли, что направить беседу в нужное русло не удастся и придется выслушивать жалобы Антонии в надежде, что потом она сообщит им хоть что-то полезное.

– Я знала, что Блас плохо кончит. Ему было лет шесть или семь, когда он сжег живьем кота. Бедное животное; мы звали его Дон Хулиан. Я спросила Бласа, зачем он это сделал, а он сказал: для развлечения. Если бы только я могла выгнать их из дома, и Бласа, и его сестру. Но матери такое не под силу. Сколько я к ним в тюрьму ездила – вы даже не представляете.

Она обращалась исключительно к Элене, словно не замечая Сарате.

– А их отец?

– Да кто ж его знает, где он шляется. Нам от него осталась только фамилия эта дурацкая, Герини. Говорят, итальянская, но кто знает… Отец моих детей был никакой не итальянец, подлец он был. Я с ним познакомилась в Карабанчеле. Откуда в Карабанчеле взяться итальянцу? Он в модной группе играл, называлась «Черные глаза», и я, конечно, клюнула на него, как дурочка.