Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало, страница 10 – Евгений Бочковский

Ничего не могу сказать о его так называемой агентуре из уличных мальчишек. Подозреваю, что ее не было вовсе и новости он узнавал обычным способом – из газет. Но иногда до его ушей долетал слух о том, что возле такого-то дома по такой-то улице в толпе зевак с тревогой и возбуждением обсуждают прибытие детективов с набережной Виктории, и в самый разгар нашей работы, когда производился осмотр места и опрос очевидцев, он успевал не просто примкнуть к любопытным, но еще и самоуверенно вторгнуться в самый центр, преодолевая оцепление с помощью важного вида и уверений, что «полиция отчаянно нуждается в его помощи». Появившийся через пару лет доктор Уотсон составил ему компанию – вероятно, для внушительности и от собственного безделья. Теперь топтаться на месте преступления, затирая важные следы и улики и отвлекая нас глупыми замечаниями, они стали вместе. Доктор, правда, больше молчал, но умудрялся как-то особенно неудачно путаться под ногами. Мне ничего неизвестно о его восточном прошлом, возможно, он действительно когда-то принадлежал армии. Во всяком случае, будет справедливым признать, что то непередаваемое достоинство, с которым он ухитрялся занять всякий раз самое неподходящее место, действительно отчасти присуще отставным военным. Судить здесь не возьмусь. Добавлю только, что, когда его пытались сдвинуть с такого места, он, не сразу уловив, чего от него хотят, в конце концов дружелюбно кивал и, переместившись, наступал на ногу инспектору Грегсону, а однажды по рассеянности и вовсе встал прямо на труп.

Холмс тем временем поражал нас акробатическими этюдами собственного сочинения, лазая по потолку и раскачиваясь на люстре в поисках следов и прочих улик. Эксперименты на открытом воздухе отличались не меньшей ловкостью и также имели бы неплохие шансы произвести должное впечатление, если бы не их результаты. Даже мне, цинику, невозможно было избежать чувства глубокого восхищения Холмсом, когда он с кошачьей грациозностью, доступной только ему, вскарабкивался на деревья и заглядывал в гнезда птиц, внимательно с лупой осматривая их. Оставалось непонятным только, почему, по его мнению, улики следовало искать в таких труднодоступных местах, но никто из нас не был настолько любопытен. На моей памяти только однажды инспектор Джонс позволил себе некоторую несдержанность, когда Холмс, предположив, что застреленного на самом деле утопили в луже, а только затем застрелили для верности, потребовал осушить или вычерпать эту лужу, уверяя, что обнаружит на ее грязном дне отпечаток ноздрей жертвы. Джонс предложил перепоручить это занятие солнцу с уверением, что оно справится не хуже. Удивительно, как Холмс умудрялся всё неимоверно усложнить и запутать. По-видимому, обычные преступления, регулярно свершавшиеся повсюду, ему были скучны и потому он всегда выдвигал фантастические версии, в изрядной мере льстя преступникам своим ожиданием от них такой же невероятной изобретательности, какую выказывал в собственных измышлениях. Отравитель в его фантазиях никогда бы не снизошел до банально подсыпанного в бокал цианида. Вместо этого он швырялся ядовитой змеей, предварительно разозленной добела долгим раскручиванием за хвост, стрелял отравой из револьвера, метал с десяти ярдов заправленные ядом шприцы, словно дротики, использовал сам обиход жертвы, его образ жизни и окружающую обстановку, присылая в подарок ценителю прекрасного отравленные гобелены, расставляя в парке отравленные капканы, подсовывая собаке отравленную палку, чтобы она, облизав хозяина, перед собственной смертью успела стать его убийцей. Тем же успехом у него пользовались ножи, не оставляющие ран, огнестрельное оружие, стреляющее бесшумно, безгильзно, а иногда и беспульно, то есть черт-те чем. Но и этого ему было мало, так что особое место в его теориях занимали совсем уж экзотические способы убийства, таковые, что искусно скрывали сам факт насильственной смерти, а потому, по его мнению, не попали под наше подозрение, но были когда-то успешно им раскрыты.