Книга Погасни свет, долой навек, страница 45 – Дарья Иорданская

– Вот и чудесно, – кивнул Дамиан на все сразу. – Пара минут, и я буду готов ехать по делам. Вели заложить экипаж, будь любезен.

И он закрыл глаза.

* * *

Элинор медленно сделала шаг назад, отошла от двери и стиснула кулаки. Тело ее сотрясала дрожь гнева, раскаленного, жгучего, страшного. Несколько минут назад она почти готова была выйти и сказать: «Я солгала, я бывала на сеансе. Если это как-то поможет отыскать Джеймса, я обо всем вам расскажу». И вот – на тебе! «Соблазни ее». Да как только у Дамиана Гамильтона, этого отвратительного создания, язык повернулся сказать такое?! Как только он осмелился… Дыхание перехватило, в горле встали комом все возражения и жалобы и, уж конечно, все возможные признания.

– Все в порядке, Mademoiselle?

Голос Франциска Форентье прозвучал тихо и все же резанул по нервам, заставив Элинор содрогнуться. Она едва не подпрыгнула, как девчонка, застигнутая за подслушиванием и подглядыванием. Развернувшись, Элинор встретилась с юношей взглядом и выдавила улыбку.

– Все в порядке, мистер… Форентье? Позвольте пройти.

Отодвинув юношу в сторону, Элинор медленно, с достоинством поднялась по лестнице. Один пролет, второй. Гнев постепенно утихал, переплавляясь в решение, единственно верное, единственно возможное.

Она уедет. Немедленно. Пока братья Гамильтоны не втянули ее в свои странные игры, смысла которых Элинор не понимает и не желает знать. Не дожидаясь утра. Она не сомневалась, если Грегори Гамильтон в самом деле вознамерится соблазнить ее, у него это получится. Даже несмотря на то, что он назвал ее сумасшедшей. Даже несмотря на то, что Элинор будет знать, что все это – фальшивка. Она соблазнится, купится на его обаяние. Она все еще жалеет его, искренне симпатизирует и сопереживает, хотя за последние сутки мистер Гамильтон открылся не с самых лучших сторон. А значит, нужно уходить. Элинор слишком дорожила своей репутацией – гувернантке без нее не выжить, как, впрочем, и любой иной женщине; а еще больше – своим сердцем. Нельзя позволять, чтобы его разбили, забавляясь, избалованные мальчишки.

Поднявшись в свою комнату, она переоделась в дорожное платье и наскоро собрала сумку. Вещей у нее было немного – несколько платьев, белье, деньги на карманные расходы да пара памятных вещиц, доставшихся от матери. Элинор привыкла жить налегке, не привязываясь ни к чему. Немного поколебавшись, она написала короткое, предельно вежливое письмо, сочинив на ходу причину, по которой ей пришлось срочно уехать. Выдумала себе еще одну тетушку, больную, даже при смерти (тетушка-то ненастоящая, что ей будет), которая отчаянно желает видеть единственную свою племянницу. Хорошо бы, эта воображаемая тетушка завещала что-то, тогда Элинор смогла бы начать новую жизнь. Отправилась бы в путешествие. Впрочем, сожалеть тут особенно не о чем – путешествие тоже вышло бы воображаемое.

Спустившись, она проскользнула мимо занятых своими повседневными делами слуг, мимо суровой экономки (хвала Господу, больше с ней не придется иметь дело!) и вышла черным ходом, прижимая к себе сумку с нехитрыми пожитками.

Уже наступила ночь, улицы окутал туман, и все изменилось до неузнаваемости. На какую-то долю секунды стало страшно, причем – как-то абсурдно. Померещилось в темноте и тумане что-то опасное, жуткое, невыразимое. Что-то сошедшее со страниц грошовых ужасов и глупых детских песенок. Это были чужие, первобытные страхи, бросающие серьезный вызов рациональной натуре Элинор. Шаги мерещились, неожиданно гулкие в густом, влажном тумане. Странные звуки. Хлопанье крыльев. Словом, всяческая ерунда, которой место на театральных подмостках, которая не может напугать взрослую женщину и с которой при всем этом удивительно сложно сладить.