Книга Меня укутай в ночь и тень, страница 96 – Дарья Иорданская

Федора пошла вперед, печатая шаг, обходя едва живых мужчин и женщин. Все они пришли с улицы, надеясь укрыться в опиумном дыму, в кокаиновых грезах от ужасов своей жизни. Пошли бы они на это, если бы знали, что добровольно отдают свои жизненные силы кучке колдунов и ведьм, достаточно могущественных, чтобы отнять это, или же достаточно богатых, чтобы за чужую жизнь заплатить?

Федора не находила заманчивой мысль о вечной жизни, но кому-то, похоже, это нравилось.

И как же пахли проклятые асфодели! Так пахли мертвые, выпитые досуха, начавшие… нет, не разлагаться, но мумифицироваться. Одно такое тело Федора как раз переступала, оно дернулось, жуткое, бесполое, и костлявая рука судорожно вцепилась в подол ее платья. Федора дернула, высвобождая юбку, ткань затрещала, и изрядный лоскут остался в сведенных судорогой пальцах. Мутные бледно-голубые глаза уставились на Федору, почти осмысленные, испуганные. Склонившись, Федора нарисовала ногтем на лбу мертвеца руну отал [22]. Она рунам обычно не доверяла, чужая это была магия, тяжеловесная и холодная, но на что-то более сложное и более… гибкое не было времени. Вытерев руку о платье, Федора пошла дальше, надеясь, что больше отвлекаться не придется.

Анфилада комнат казалась бесконечной, и каждое помещение было полно лотофагами, наевшимися – нажравшимися – забвения. Многие были мертвы, но больше никто не пытался схватить Федору.

Наконец Федора поняла, что ее морочат. Иллюзия. Невозможно спрятать от чужих глаз такое грандиозное помещение, даже если поверить в волшебные миры и каким-то неведомым, также, очевидно, волшебным образом увязать их с реальностью. Здесь помогла бы полынь, этот запах разрушает иллюзии и изгоняет злые силы. И лаванда помогла бы. Но за неимением подобного снова пришлось прибегнуть к чуждой магии. Расстегнув жакет, обнажив грудь, Федора нарисовала чуть выше пупка малый круг защиты, зажмурилась, выдохнула с силой, а открыв глаза, обнаружила, что стоит перед дверью. Наскоро приведя в порядок одежду, она толкнула эту дверь и впервые лицом к лицу встретилась с могущественной колдуньей.

Сама Федора не была таковой.

Ведьма, обнаженная, белокожая и пышнотелая, развалилась на подушках, сжимая в объятиях Грегори Гамильтона. Что ж, теперь понятно, почему он так дурно выглядел. Не самое разумное дело – любиться с могущественной колдуньей. Настолько могущественной, что ее едва ли волнует присутствие Федоры. Да кто такая Федора Крушенк? Художница, которую порой охватывает мистическое озарение. Кассандра, которой не верят даже собственные сородичи, потому что, как и всякая Кассандра, пророчит она лишь дурное. Ведьма, больше полагающаяся на травы, чем на по-настоящему серьезное колдовство. Вот и застыла Федора на пороге, глядя на бесстыдное совокупление Грегори Гамильтона и ведьмы.

Хотелось оказаться на ее месте.

У Федоры были любовники – когда она того хотела. Были даже поклонники, в юности, когда это ей казалось забавным. Но никто не овладевал ею с такой животной, исступленной страстью, не припадал к ней, как к единственному источнику жизни. Не жаждал ее превыше всего. Не стонал, не выкрикивал в экстазе: «Радость! Радость моя!» Не…

Это было, честное слово, нездорово. Разве не видел Грегори, что ведьма, которую он любит с такой страстью, безучастна? Разве не чувствовал, что она только берет, ничего не давая взамен? Разве не ощущал он под собой дряблое полумертвое тело?