Книга Ведро молока от измены, страница 30 – Анна Былинова

Потом он рассказал, что теперь постоянно живет в Москве, работает младшим инженером на крупном заводе, не женат. И этим летом он приехал проведать своих родителей.

– Так и я в Москве живу, – сказала я.

– Правда? Если бы я знал…

Он замолчал, и щеки его заалели румянцем.

Увидев, что меня привел Максим Суворов, тетка Маша и Ксюнька зашептались, бросая на нас заинтересованные взгляды.

– Глядите, какой гриб наша Глаша в лесу нашла! – крикнула тетка Маша. Показалась мама, баба Люба и все остальные. "Гриб" то бишь Максим, поздоровался, пожал руки Прохору и Семену.

– Пришел посмотреть, много ли набрали, – сказал Максим, умолчав про то, что нашел меня в медвежьей яме. Я мысленно поблагодарила его. Какой чуткий человек! Мне совсем не хотелось, чтобы тетка Маша по своему обыкновению начала зубоскалить.

Обменявшись репликами и новостями из мира ягоды и поваленных деревьев, Максим попрощался со всеми, напоследок бросил на меня красноречивый взгляд и двинулся обратно к отцу. Я окликнула его, подошла и еще раз поблагодарила своего спасителя.

– Увидимся, – улыбнулся он и подмигнул мне.

– Увидимся, – ответила я, почувствовав, как краснеет лицо.

Тетка Маша, едва взглянув на меня, со смешком сказала:

– Хороший парень, ой хороший. Смотри – не упусти.

А я и так поняла, что он хороший.

Пять утра в деревне самое благословенное. Воздух пропитан первозданной чистотой и свежестью, на траве лежит седина измороси. Белое облако тумана, сонно застывшее над землей, вздрагивает при первых лучах солнца, худеет, превращается в белые нити и, наконец, совсем пропадает. Трава приветливо искрится, весь мир умыт и свеж. У соседей вовсю кричат петухи, лишь наш Андрюша лежит на свежем сене в курятнике и видит свои петушиные сны.

Выйдя из дома с подойником в руках, я с наслажденим вдохнула утренний воздух и неспеша пошла в коровник, вслушиваясь в шорох влажной травы.

Варька, корова моя, недовольно скосила на меня удивленный глаз – ты ли, мол, явилась?

«Привет, моя хорошая, – поздоровалась я с коровой, провела ладонью по ее гладкошёрстной коже. – Живая еще, значит». Варька мотнула рогатой головой, – жива, мол, да.

Я поставила деревянный табурет, села. Промыла вымя коровы, смазала жиром. Варька терпеливо стояла не шелохнувшись. Я потянула за вымя, руки давно забыли эти движения, и потому в ведро скатилась тонюсенькая, прерывистая струйка молока. Корова повернула на меня голову и недовольно промыкала. Да, именно «промыкала», а не промычала. Знаю, что она хотела сказать. Ты, мол, Глашка, совсем разучилась с выменем обращаться, чего ты там оттягиваешь? Лучше бы твоя мама пришла.

Я кряхтела, сопела, старательно тянула за вымя. Пальцы быстро устали и заныли. Корова тоже устала, начала перебирать ногами и все чаще недовольно мыкать.

«Сейчас, потерпи немного. Я же столько лет тебя не доила, прояви хоть капельку понимания», – взмолилась я.

Корова вздохнула, давай, мол, заканчивай уже.

Когда я, наконец, встала и разогнула спину, довольная тем, что выполнила дойку до конца, вдруг услышала, как заорал петух Андрюша. Проснулся, зараза. Опять кричит всему свету, что он проспал.

Солнце уже оторвалось от гор и вовсю улыбалось земле. По улице нестройной вереницей тянулся скот. Это что же? Я до семи утра тут корячилась?