Книга Призраки Дарвина, страница 143 – Ариэль Дорфман

Этот, казалось бы, невинный вопрос привел меня в ужас.

Я мечтал освободиться от Генри с того рокового дня рождения в 1981 году, и теперь, когда мечта сбылась, правда заключалась в том, что я не знал, что мне делать со своей жизнью, куда теперь идти и как поступить дальше. Генри защищал меня от необходимости отвечать или даже задавать эти вопросы.

И теперь я был один.

Solo, solito y solo. Один-одинешенек.

Я скучал по нему. Я скучал по Генри.

Он покинул меня, потому что мертвые всегда в итоге нас покидают. Оставил меня без наставничества и компании. Откуда я мог знать, что дальше?

У Кэм, однако, было полно идей, планов и проектов. Генри никогда не посещал ее, и она не могла понять, как я чувствовал себя теперь, когда он исчез, ушел даже без объяснения, прощания или последнего совета. Скоро Кэм расскажет мне обо всех чудесах, что ждут нас впереди. А пока ей предстояло ответить на вопрос адмирала, и она указала на север.

— Домой! — засмеялась она. — Вот что дальше. Мы едем домой.

Ее энтузиазм, бурливший на протяжении всей поездки в Бостон, должен был быть заразительным.

Она говорила о том, что вернется к своему исследованию рака, лишившему ее обоих родителей. Если Генри убедили с помощью доброты и сочувствия прекратить свой злокачественный рост внутри меня, можно попробовать прибегнуть к такой же модели, не подвергая раковые клетки бомбардировке, как врага, а уговорить их снова стать здоровыми, стать партнером, а не опухолью.

Потом она говорила, что я гениально пишу коды и разбираюсь в компьютерах, и почему бы теперь, когда я не боюсь камер, не изобрести способ создания трехмерных представлений внутренних органов, почему бы не создать телефон, который мгновенно отправляет изображения, почему бы не сломать односторонний способ создания изображений, почему бы не предложить людям контролировать их визуальные образы, чтобы они больше не попадали в ловушку других, как я, почему бы и нет?

Она говорила о благотворительных организациях, которые мы могли бы создать, и о миллионах людей, которым мы могли бы помочь, если у нас все будет нормально с работой и с деньгами.

Она говорила о том, чтобы жить вместе, как любая другая пара, о концертах, которые мы могли бы посетить, о друзьях, которых мы могли бы вернуть или завести, о походах в бар и о том, как наслаждаться цветением молодости, что нам так долго было запрещено.

Она рассказывала об обедах в изысканных ресторанах, где можно попробовать блюда, которые я никогда не ел, и об экскурсиях по музеям, площадям и морским курортам на машине, которую она научит меня водить.

Она говорила о Париже и Берлине, о пляжах Бали, о мечетях Марокко и о высокогорьях Тибета, о просторах планеты, достопримечательностями которой мы теперь можем насладиться, не опасаясь попасть на бесконечные снимки тысяч обезумевших туристов.

Она говорила о том, чтобы построить собственный дом и идти рука об руку, чтобы обставить его и выбирать мебель всех цветов радуги, искать бытовую технику и хороший район с правильными соседями, запланировать отдельную комнату, куда мы переселим папу, когда он состарится и не сможет жить в одиночестве, чтобы заботиться о нем, как положено заботиться о старейшинах племени.

Она говорила, что нужно позаботиться о будущем, завести семейный альбом, где на первой странице мы двое держимся за руки и улыбаемся в камеру, или, может быть, открыть его снимком, на котором мы в унисон бороздим воды бассейна или озерную гладь; а еще она говорила о фотографиях детей, которых мы приведем в мир, и об их детях, а если нам повезет, то и о правнуках, а еще о фотографиях со свадьбы Хью и первого ребенка Вика, а также всяких годовщин, велосипедных прогулок, родительских собраний и демонстраций, чтобы рядом была еще куча народу, ну и о танцах, танцах, танцах.