Книга Призраки Дарвина, страница 17 – Ариэль Дорфман

Я, дрожа, поднялся с земли, закутался в оба одеяла, как новорожденный младенец, чувствуя отвращение перед грехом, который едва не совершил, — против себя, против жизни, против своей любви.

Меня согрел ее голос, доносившийся издалека.

И все же не только воспоминания о Камилле заставили меня прекратить сексуальный обряд до наступления кульминации. Я сделал это назло своему захватчику. Он проник в мое потайное ядро, став близнецом, ровней, неуступчивым компаньоном, единственным, кто знал мои настоящие мысли. Я всегда предполагал, что это место займет Кэм и она будет моим доверенным лицом, будет читать мои мысли, будет моей подушкой, партнером по команде, от которого мне нечего скрывать.

Я поехал домой.

Он мог нависать надо мной, словно гнилое дыхание, сколько хотел, мог ждать, когда с течением времени я начну мастурбировать, услаждая его вуайеристские глаза. Я отказался участвовать в его пип-шоу. Я не доставлю ему подобного удовольствия, ни сейчас, ни когда-нибудь в будущем, и не повторю в его присутствии тот момент, когда я наполнил чашу своей фантазии Камиллой Вуд и мечтами о совместном плавании по жизни, бок о бок, гребок за гребком, навсегда, поистине навсегда. Я не поделюсь с ним тем, что было предназначено для Камиллы, этой близостью.

Я не предам ее.

Это было безумие, иллюзия. Есть ли у меня шанс провести ночь, а тем более всю жизнь с этой великолепной девушкой, ведь она была свободна в гонке за своими желаниями, а я обречен гнить под взглядом чужака.

Да, безумие и иллюзия, но это меня спасло, дало возможность жить для чего-то другого, а не просто быть хранилищем изображений, изрыгающихся на моем лице. У этой реки смерти на меня снизошло откровение: Кэм ведь тоже может быть гостьей, по крайней мере в моем сознании, в моем израненном сердце. Да, можно было помешать мне быть с ней физически, но нельзя помешать мне мечтать о ней, нельзя помешать ей навещать меня.

По этой причине я не собирался ни сразу, в ту же ночь, ни в последующие месяцы и годы попытаться дать ответ на вопросы, которые Кэм задала, когда увидела снимок: кто это, кто он, чего он хочет? Нет, я не окажу чести злодею, пытаясь установить его личность.

За эту задачу мать взялась с таким воодушевлением и решимостью, что в конце концов нашла, как она считала, ответ. Откуда ей было знать, как и мне, что это приведет к еще более серьезным травмам и усугубит нашу трагедию?

Для начала, в качестве пробного шара, она обратилась к членам семьи. Все равно нужно было объяснить, почему я внезапно испарился со всех семейных фотографий, которые она время от времени им отправляла.

«Из-за этих головных болей, — писала она, отдавая предпочтение эпистолярному жанру, а не опасному обмену любезностями в телефонном разговоре, — Фицрой начал бояться камер. Каждый раз во время съемок его мучает ощущение, будто голова вот-вот взорвется. Поэтому, если приедете на День благодарения или Рождество, мы будем признательны, если вы воздержитесь от упоминания об этом травмирующем состоянии, и уж тем более не станете его фотографировать. Ему нужны тишина, покой и участие». В небрежном постскриптуме она словно бы выцарапывала запоздалую мысль: «Просто интересно, знаете ли вы о каких-либо подобных побочных реакциях в нашей семье. Может, даже сплетни».