Книга Призраки Дарвина, страница 81 – Ариэль Дорфман

Разумеется, это была она. Разумеется, это всегда была она. Разумеется, все эти месяцы ответ лежал прямо перед носом, нужно было просто использовать ее прошлый голос, чтобы вылечить амнезию, и только переполнявшее меня облегчение заглушило упрек в том, что это могло случиться раньше, в первый же день, когда ее привезли на носилках из Берлина, если бы я не был так охвачен ненавистью. Камилла прочитала по лицу, о чем я думаю, и покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Ты не понимаешь. Дело не во мне. Это была проверка для тебя.

О чем она? Какая еще проверка? И зачем говорить мне, что я чего-то не понимаю, а не праздновать чудесный 1992-й, не врываться в комнату отца, не будить братьев, чтобы мы могли откупорить бутылку шампанского? Она вернулась, и этого было достаточно, чтобы…

Кэм аккуратно отложила синюю папку и взяла меня за руку:

— Ты должен кое-что знать.

А затем терпеливо, в мучительных и запутанных подробностях принялась рассказывать мне о несчастном случае и обо всем, что за ним последовало.

Поначалу в ее рассказе не было ничего нового. Она действительно страдала от диагностированной ретроградной амнезии из-за того, что обломок упал со стены и угодил ей в голову, а потом она очнулась в больнице «Шарите», думая, что ей четырнадцать лет. Когда мой отец вошел в палату, она приняла отговорки за чистую монету, уверенная, что родной отец ждет дома. Ошеломленная и сбитая с толку, она сказала, что с радостью выпила какие-то лекарства, от которых потянуло в сон.

Открыв глаза несколько часов спустя — на этом месте Кэм чуть помялась, прежде чем продолжить, — когда она проснулась… ну… короче, она вспомнила всё, всю свою жизнь, включая последние часы в больнице. Она исцелилась.

Я в страхе перебил ее, пока ужасная птица клевала изнутри живот, засыпая меня вопросами.

— Но… но… почему ты… если ты… эти два года, мы… ты снова потеряла память, верно? Сразу же, верно? Когда ты вернулась сюда, ты… я имею в виду… ты ничего не вспомнила, ты все еще… я имею в виду…

— Нет, Фицрой. Я прекрасно помнила все, даже то, что короткое время страдала от амнезии. Немного трещала голова, шея ужасно болела, я была одурманена и дезориентирована, но это была я, двадцатидвухлетняя, жена замечательного мистера Фостера-младшего, невеста, которая только что завершила запланированную миссию, все детали головоломки на месте — или почти все, ведь я так и не попала в Цюрих, — я была той, кем являюсь сейчас, мои личность, воспоминания, любовь оставались нетронутыми.

Я смотрел на нее с недоверием. Недоверие было лучше гнева, лучше унижения, что начало отравлять меня своим ядовитым сиянием. Нет, невозможно, чтобы она обманывала меня, всех нас, врачей. Даже мысль о том, что Кэм могла разыграть такую жестокую мистификацию, вызвала у меня горе, граничащее с безумием. Сознательно позволить мне поверить, что она больна, зная, как меня обезоружила смерть матери. Нет, этого не могло быть. Я встал с кровати. Яростно вырвал ладонь из ее руки. Я поднялся, потому что мне хотелось влепить ей пощечину.

— Сядь, Фицрой Фостер, — спокойно сказала она. — Я заслуживаю, чтобы меня выслушали.