Книга Рождество в Российской империи, страница 144 – Тимур Суворкин, Лев Брусилов, Александра Лавалье, и др.

– Федечка, ты пришел! – обрадованно воскликнула Ксения.

– Конечно! Сашенька была мне дорога, я не мог упустить возможность в последний раз услышать ее голос! – порывисто воскликнул Григорьев. Как показалось Фальку – довольно фальшиво. Фыркнув себе под нос, он отправился осматривать единственные освещенные комнаты. Он обратил внимание на дверь, ведущую из гостиной. Над ней висел венок засохших цветов, готовый рассыпаться в пыль.

– Там лестница в комнаты второго этажа, – сказал тихий голос за спиной. Другой на месте Василия Оттовича содрогнулся от внезапного ужаса, но доктор, привыкший к внезапным явлениям своей кухарки, Клотильды Генриховны, не повел и бровью.

– Там и нашли Александру? – повернувшись, спросил Фальк у Натальи.

– Да, – кивнула мрачная девушка.

– И вы действительно рассчитываете сегодня услышать голос ее духа? – полюбопытствовал доктор.

– Я рассчитываю сегодня услышать правду, – просто ответила Симонова.

Вновь стукнула входная дверь. В прихожей возникла закутанная в шаль женщина, внешне напоминающая человекоподобного прямоходящего стервятника. Она остановилась, втянула носом воздух и прокаркала:

– Горе! Горе! Чую горе, витающее над этим домом!

– Мадам Жаме! – воскликнула метнувшаяся ей навстречу Ксения.

– Да! Да! Я пришла, драгоценное дитя мое! – объявила медиум. Она выставила перед собой руку и начала водить ею из стороны в сторону, словно на ее ладони внезапно открылся зрячий глаз. – Духи! Кругом духи! Я слышу их голоса! Духи, ответьте мне!

Из гостиной донеслась одинокая басовитая нота, будто кто-то нажал на клавишу нижней октавы расстроенного пианино.

* * *

Ужас, поначалу охвативший всех в прихожей (включая, если судить по выпученным глазам, мадам Жаме), сменился раздражением, когда за одной нотой последовала следующая, складываясь в знакомый мотив. До-фа-фа-фа, соль-ля-ля-ля. А затем хорошо поставленный голос печально пропел:

– O Tannenbaum, o Tannenbaum, wie treu sind deine Blätter!

– Прошу меня извинить на секундочку, – покраснела Лидия и вышла из прихожей.

Перед пианино с глубокомысленным видом стоял Василий Оттович, явно примеряясь к тому, чтобы продолжить вечер традиционных немецких рождественских песен.

– Если ты немедленно не прекратишь, то, клянусь, сегодня ночью в этом доме найдут еще одного покойника! – рассерженно прошипела Лидия.

– Пара минут такого театра – и я сам скончаюсь, – вполголоса пообещал Фальк. – Ты хоть слышала ее? Хоре, хоре, драхоценная, крухом духи! Предположу, что сей чудный прононс очень характерен для знаменитого города Полтава́ малофранцузской провинции.

Несмотря на кипящий внутри гнев, Лидия не выдержала и тихонько хохотнула, но быстро пришла в себя:

– Да, согласна, медиум не внушает доверия. Но я здесь для того, чтобы поддержать подруг! Дорогих мне, между прочим, людей. А ты ведешь себя, как испорченный ребенок! Никогда тебя таким не видела, право слово! Пожалуйста, прояви свою немецкую стойкость и тактичность и потерпи часок. В конце концов, я была вынуждена полвечера выслушивать дискуссию о дозволенных статьей 149 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» вольностях при выборе отданного на усмотрение суда…

– Не продолжай! – взмолился Василий Оттович, внутренне содрогнувшись. – Я постараюсь сдержаться.