Книга Смерть в салоне восковых фигур, страница 82 – Лев Брусилов

Кочкин говорил, а ведь и сам не знал, что за сумма, и спроси у него в этот момент исправник, он не нашёлся бы, что ответить.

– То, что вы говорите, это, по меньшей мере, оскорбительно! – зло бросил исправник. Он многое мог простить полицейскому чиновнику из губернии, да почти что все, но сговор с подчинённым, это… – Это, прошу прощения, выходит за околицу.

– Согласен! Но мои предположения, а это предположения чистой воды, – мера вынужденная. Мы же с вами служим в полиции и знаем, что не всё в жизни просто и не всё так, как нам видится. Вы же мне только что о пророке, который может сбиться с пути при виде золота, рассказали, но ваш подчинённый, он же не пророк, он и пожиже, и поменьше… А золото для всех блестит одинаково!

– Вы правы, всё может быть, может и Коломятов слабину дать…

– Я же, – чиновник особых поручений продолжил, – говорю с вами честно и откровенно, а ведь мог поступить и по-другому… Устроил бы в Сомовске целое расследование, вы хотите этого?

– Нет! – отрицательно мотнул головой Бабенко. – Мне кажется, всё можно разрешить иначе.

– Замечательные слова, хоть сейчас их под стекло да в рамку! Я задаю вам вопросы и высказываю соображения без цели унизить или оскорбить вас, просто делаю свою работу. Ведь, положа руку на сердце, может Коломятов оказаться убийцей? Может! Можете вы состоять с ним в преступной связи? Можете, вы же не святой! Но это, как я вам уже говорил, всего лишь предположения, и больше ничего. А то, что я вам вот так, без обиняков высказываю, это потому что верю – вы человек правильный, верный долгу и государю императору! – Кочкин приплёл царя для того, чтобы придать своим словам особой вескости.

– Пожалуй, соглашусь с вами, но есть ещё на свете такая вещь, как самолюбие. Оно порой задевается, и ничего с этим сделать нельзя. Вот и я слегка оскорбился… и меня можно понять!

– Понимаю, я тоже самолюбив, и мне тоже иногда трудно сдерживаться. Если я вас чем-то оскорбил, приношу извинения…

– Да пустое! – великодушно отмахнулся исправник.

– Ну, к слову, вы правы, Никифор Никифорович, ведь могут и наши агенты напутать – принять одного человека за другого. Потому-то мне и необходимо: во-первых, знать, где сейчас находится становой пристав Коломятов; во-вторых, поговорить с ним.

– Давайте сделаем так: я отправлю всадника с депешей, где напишу, чтобы Коломятов, как только её получит, сразу же возвращался в Сомовск.

– Замечательно! – воскликнул Кочкин. – Думаю, что более умного плана мы не придумаем. Отправляйте всадника.

Сказав всё это, Кочкин задумался. Исправник хочет побыстрее избавиться от него, это понятно. Непонятно другое: куда он собирается отправить всадника, если не знает наверняка, где сейчас находится Коломятов, в какой деревне? Или знает?

* * *

Через два с половиной часа всадник вернулся с Коломятовым, оба на взмыленных конях, с серыми от дорожной пыли лицами. Они разом соскочили с лошадей и, отряхиваясь, поспешили к исправнику. Который вместе с Кочкиным дожидался пристава, сидя на крыльце полицейского управления. Курьер доложил, что депешу вручил, и ушёл. А пристав остался.

– Что случилось? – спросил Коломятов, глядя то на исправника, то на Кочкина.

– Ты, Ваня, вот что, – поднимаясь ему навстречу, сказал Никифор Никифорович, – иди умойся, приведи себя в порядок, а после возвращайся. У нас с тобой разговор будет серьёзный. Да, и ещё, пока ты не ушёл… вот, познакомься, это господин Кочкин, он приехал из губернии.