Книга Учитель Пения, страница 17 – Василий Щепетнев

— Прошу любить и жаловать, — как бы шутливо добавил Василий Иванович. Но голос его оставался ровным, гладким и плоским, как хорошо обработанная доска. Похоже, шутить он не умел. Или считал, что в таких делах шутки излишни.

В зале зааплодировали. Негромко, сдержанно, как и положено на партсобрании. Я кивнул, стараясь сохранить на лице выражение скромной готовности к труду и обороне.А сам ловил взгляды. Одни были просто любопытными. Другие — оценивающими. Третьи — откровенно недружелюбными. В этом зале, под этими высокими потолками, я был не учителем, а новой фигурой на сложной, невидимой доске. И только что мной сделали первый, дебютный ход. Теперь предстояло выяснить, пешкой я оказался, или какой-то другой, более ценной фигурой. А главное — кто и против кого здесь играет.

Затем перешли к основному вопросу: о дальнейшем улучшении патриотического воспитания подрастающего поколения. Слова плыли по воздуху актового зала, тяжёлые и сырые, как бельё на веревке. Президиум выступал по очереди, передавая эстафету важных фраз, как горячую картофелину. Вспомнили, как водится, прошлогоднее постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград» — это был обязательный ритуал, как у монахов крестное знамение перед трапезой. Отметили усердную работу учителей «в аспекте чтения для населения лекций о жизни и деятельности Владимира Ильича Ленина и Иосифа Виссарионовича Сталина». Голоса выступающих звучали так, будто зачитывали меню в столовой, где подают только одно блюдо, макароны по-флотски, только без мяса. Особо отмечали, что «необходимо в лекциях подчёркивать связь с живой действительностью, а не скатываться к беспринципному объективизму». В общем, повторяли всё то, что неделю назад было опубликовано в «Правде», пережевывали уже пережеванное, а зал послушно глотал.

Я смотрел на трудовой коллектив, размазанный по стульям, как манная каша по тарелкам. Списочный состав — восемьдесят три человека. Вычитаю себя, новичка, остаётся восемьдесят два.

Я медленно рассматривал присутствующих. Одни смотрели тупо, отключив, кажется, и слух, и разум. Их глаза остекленели, взгляд упирался в барельеф великой четвёрки над сценой. Мышление дремало, тела были оболочками, внутри которых сыпался песок биологических часов, отсчитывающий минуты до конца собрания.

Другие изображали заинтересованность. Они кивали в такт речи говорившего, делали вид, что записывают что-то в потрепанные блокноты, строго хмурили брови в нужных местах. Это были актеры второго плана, знавшие свою роль до мелочей. Их игра была отлажена годами. Она позволяла не только выживать, но и надеяться на дополнительный паёк. Третьи же думали. Их было меньше всего, двенадцать человек. Они не смотрели насцену. Их взгляд был направлен куда-то внутрь себя, в то пространство, где крутились настоящие мысли. Что они думали? О больном ребенке? О том, как бы достать дефицитное хозяйственное мыло? Или о чём-то ином, тёмном и опасном? Бог весть. А может, и не Бог.

Как мне отыскать среди этой неприметной массы одного конкретного человека? Как выудить из восьмидесяти двух душ одну-единственную, зараженную проказой предательства? Какерлак. Смешное, почти детское кодовое имя. Оно отдавало деревянным пистолетом и мальчишескими играми в шпионов. Но за ним стояла совсем не детская реальность. Немецкий агент, работавший в годы войны на гитлеровскую разведку, на двенадцатый отдел Генштаба «Иностранные армии Востока». А сейчас, вместе со своим бывшим начальником, генералом Геленом, перебравшийся под теплое, сытое крылышко американцев. Крысы с тонущего корабля перепрыгнули на новый, мощный, непотопляемый, и теперь отрабатывали место у бака с объедками, оставшимися после хозяев.