Книга Учитель Пения, страница 47 – Василий Щепетнев

На лице Ястреба вновь мелькнуло то самое одобрение, смешанное с легким раздражением.

— И в третий раз скажу — смышленый. Думаешь верно. Однако, время-то идет. Луна высоко. Милиция иногда и сюда заглядывает. Или рыбак какой придёт.

Я вздохнул, как человек, принимающий неизбежное.

— Значит, сделаем так, — повторил я его же фразу, и мне показалось, что уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Ему должно было понравиться это эхо, эта игра в ученика и учителя.

— Але! — крикнул я.

И метнул нож. Только не в стоящего на коленях юнца, а в Серого, того, что стоял слева и держал жертву.

Все произошло в одно спрессованное мгновение, которое растянулось в восприятии на целую вечность. Лезвие, блеснув, описало короткую, смертельную дугу. Капитан, Ястреб, инстинктивно следил за полетом ножа, и его пистолет на миг качнулся в сторону. Этого мига мне хватило.

Пока нож еще был в воздухе, моя левая рука рванула трость. Не просто трость. Я успел провернуть набалдашник. Сработала пружина, тихо щелкнув, и из нижней части трости выдвинулось на шесть дюймов узкое, обоюдоострое жало превосходной чешской стали. Прага. Там, где делали мечи, кинжалы, доспехи. А затем изящное оружие для джентльменов, которым приходится ходить по краю.

Я метнул трость. Резко, точно, всем телом. Капитан среагировал. О, да, летчики — они такие. Он прыгнул в сторону, пытаясь одновременно увернуться и прицелиться. Если бы он выбрал что-то одно — увернуться или прицелиться и выстрелить — возможно, у него был бы шанс. Но он захотел и того, и другого, и в этом была его ошибка. Недаром в учебниках тактика предупреждает о недопустимости погони за двумя зайцами. Я — другое дело. Меня учили другой науке. Той, где выживает не тот, кто быстрее бьёт, а тот, кто быстрее думает.

Стальное жало трости вошло ему под ребра, чуть левее центра. Не в сердце. В легкое, наверное. Он ахнул, не крикнул, а именно ахнул, как человек, неожиданно окунувшийся в ледяную воду. Пистолет выстрелил, но выстрел ушел в темное небо, осветив на миг верхушки терновника. Капитан рухнул на колени, потом набок, хватая ртом воздух, который уже не хотел входить в проколотые легкие.

У меня не было времени смотреть. Я уже рванулся к нему, вырвал из ослабевающей руки пистолет. Он был теплым, почти горячим. Развернулся.

Серый лежал на земле, хрипел, держась за живот, из которого торчала рукоять немецкого ножа. Хмырь и юнец замерли в ступоре, выпустив друг друга, их мозги явно не поспевали за поворотом сюжета. Я стрелял. Не для красоты, не из мести. Методично, как на учебном стрельбище. Сначала в Хмыря — в центр массы. Потом в Чубарого, который только начал понимать, что его отпустили, и попытался было отползти. Без эмоций. Как учили.

Потом подошел к каждому из остальных и провел то, что в учебке называли «контрольной работой». Холодно, методично. Как санитар на поле боя, добивающий чужих раненых, чтобы те немучились. И чтобы не стреляли в спину.

Сунул еще теплый «вальтер» в карман пиджака.

Теперь можно и оглядеться.

Тишина. Глубокая, абсолютная, нарушаемая лишь далеким кваканьем лягушки у воды и моим собственным тяжелым, свистящим дыханием. Четыре тела лежали в причудливых, нелепых позах на черной, напитанной влагой земле. Кровь в лунном свете была не алой, не красной. Она была черной, как нефть, и лишь кое-где, где луна падала под прямым углом, отливала темным, густым пурпуром. На моей одежде, к счастью, ее не было. Ну, и не должно было быть. Я действовал аккуратно, на расстоянии. Интеллигентно. Я ж теперь учитель.