Книга Пять замерзших сердец, страница 94 – Лора Манель

Я почувствовала громадное облегчение. Порадовалась за него и за Катрин: она не вынесет разрыва.

20 сентября 2003 г.

Дорогая мама!

Сегодня суббота, но мы не увидимся, поэтому я пишу. Надеюсь, у тебя все в порядке. И еще… В прошлый раз я не решился. Вообще-то, папа рассказал мне правду насчет того, почему ты в тюрьме. Было… странно. Но ты не волнуйся: для меня это ничего не меняет. Ты по-прежнему моя любимая мамочка.

Целую.

Флориан

Вторник, 21 октября 2003 г.: итог первого периода в лицее

В общем, все не так уж и плохо. Я привыкла к зданию, преподам, классу… Репутация дочери уголовной преступницы обеспечила мне место среди одноклассников. Реагируют они по-разному, но дебильных замечаний не делают. Большинство сгорают от любопытства, но вопросов не задают – опасаются. Других тема не интересует. (И это почти нормально, кому в нашем возрасте есть дело до чужих предков? Никому.) Итак, некоторым плевать. Кто-то ничего не знает. Были и такие, кто пытался подружиться, спросив: «Правда, что твоя мать в тюрьме?» Я с коварным лукавством отвечала: «Нет, она умерла». Это здорово сбивает спесь, мало кто находится с ответом.

В лицее у меня репутация девчонки, которая никому не дает спуску. А что, мне нравится. Да, моя мать сидит в тюрьме, я это принимаю (на людях, не в душе, там точно нет!), но не стоит меня доставать. Я отвечаю, сжав кулаки. Окружающие считают меня почти смутьянкой. Внешний облик соответствующий: я одеваюсь в черное, ношу дырявые джинсы и серьгу в ноздре. А еще влилась в компанию курильщиков. Мои новые друзья носят длинные волосы и любят хэви-металл. Во мне не осталось ничего от девочки-хористки. Отец наблюдает за переменами со смесью тревоги и смирения, но не возражает – ему приходится сражаться на многих направлениях. Он подарил мне детский боксерский набор, чтобы я сбрасывала злость по вечерам (он понял, что я так и не оправилась от шока после маминого приговора).

Внешний облик (и ученики, с которыми я тусуюсь) вполне соотносится с моим статусом. Дочка заключенной может быть только бунтующим подростком, разве нет?

Иногда я думаю, что притворяюсь, в другие дни искренне верю в свой новый образ и чувствую себя акробаткой на проволоке: могу сорваться в любой момент.

Я смотрю на Анаис и, честно говоря, не узнаю ее.

У нее не только колечко в носу – она помрачнела. Даже почернела. Одежда, подведенные глаза, волосы, выкрашенные в цвет воронова крыла. Где моя маленькая девочка?

Я тревожусь за нее. Как любой родитель подростка. Меня беспокоит ее учеба, новые приятели, все более поздние возвращения домой, возможные эксцессы. Но что я могу? Хочу защитить дочь, но не запирать же ее! Анаис должна жить свободно и набираться собственного опыта. Я рассчитываю на ее ум и зрелость, надеюсь, что переходный возраст не затянется и с ней ничего не случится. Я из тех папаш, которые мало спят, потому что караулят возвращение отпрысков в отчий дом. Я колеблюсь и не знаю, то ли продолжить караулить, то ли отпустить поводья, следить или довериться. Ни к чему есть себя поедом, страх ничего не способен предотвратить. Надеюсь, Небеса меня услышат и согласятся, что мы уже достаточно дорого заплатили за случившееся, и злой рок больше нас не тронет.

Не знаю, что сказала бы ее мать, увидев нынешнюю Анаис. Узнала бы дочь? Не уверен. Они не встречались уже полгода, это и мало, и много. Не знаю, приняла бы Катрин темную версию нашей девочки. Поняла бы, что в переменах, случившихся с дочерью, виновата именно она? Не знаю, Анаис не единственный подросток, рядящийся в черное. Не у всех мать сидит в тюрьме, но была бы она такой при других обстоятельствах? А может, осталась бы чистюлей и умницей-разумницей?