Книга Поцелуй Зимы, страница 91 – Надя Хедвиг

Вокруг разливался теплый летний вечер, окутывая духотой и влажным воздухом. Пакет с обновками и заветной бутылочкой болтался на сгибе локтя, в кармане надрывался телефон. С третьей попытки я выудила его из кармана. Мама.

– Да, мам, – ответила я, радуясь, что голос все еще со мной.

Я успела разглядеть время на крошечном экранчике – девять вечера. Антон будет через полчаса.

– Вера, сколько можно матери не отвечать? Ты не успела приехать, уже вся в разъездах!

– Извини, – ответила я, рассматривая босоножки. – Я уже у подъезда. Захожу.

– Ужин остывает!

– Иду.

Я медленно поднялась по ступеням, думая о том, что ничего в моей жизни, по большому счету, не изменилось. Только теперь у меня был еще один волшебный мир, куда я могла сбежать.

Вера, 17 лет

Сразу после окончания школы я уехала к деду на дачу. Дед целыми днями пропадал в огороде, а я была предоставлена сама себе. С местными почти не общалась. Да их и оставалось с каждым годом все меньше: из деревни многие перебирались в город. На даче я читала, спрятавшись от летней жары в кирпичный домик, и много гуляла по лесу, стараясь в каждом облачке и каждой проталине увидеть знак для продолжения зарождающейся истории.

Фотография плечистого молодого парня в рубахе и расстегнутой жилетке лежала в кармане джинсов. Кем он был? Крестьянином? Незаконнорожденным сыном известного человека? Конюхом? На обратной стороне фотографии была выведена заковыристая «Э.» – и все. Я столько раз вытаскивала ее, чтобы в очередной раз взглянуть на затененный профиль, что та вконец истрепалась. В этих прогулках я придумала загадочному парню имя – в честь Эдгара По – и целое жизнеописание: нелюбимый сын барина, мать умерла в родах, отец винил сына в смерти любимой жены. Мальчик рос одиноким, нелюдимым и совсем не умел выражать эмоции.

Тогда же я познакомилась с Костей. Это был молодой поэт, покинувший город после ссоры с матерью. Ему хватило экстравагантности поселиться в местной часовне, спать до полудня, а ночами, вдохновляясь видом безлюдного кладбища, писать стихи. Он никому их не показывал, Интернета, как, собственно, и компьютера, у него в часовне не было. Он собирался вернуться домой к осени и опубликовать целый сборник – уже второй, между прочим. Мы быстро нашли общий язык. Костя окончил филологический факультет и издавался мелкими тиражами в одном средней руки издательстве. У него даже была презентация книги. Я восхищалась им за талант, он мной – за бесстрашие. Так и говорил: «Тебе, Вера, лишь бы залезть куда-то, а разбираешься ты всегда по ходу дела…» Лазили мы действительно повсюду: в подвал под старым склепом на кладбище, в заброшенные дома соседней деревни и даже в никому не нужные сараи.

Однажды мы забрели в непролазный бурелом – деревьев нет, зато трава и крапива такая высокая, что можно потеряться, отойдя всего на два метра. Костя уговаривал меня повернуть назад, но я упрямо шла вперед, игнорируя колючки, нещадно ранящие щиколотки даже сквозь плотные джинсы. Скоро под ногами обнаружилась неприметная тропинка. Мы вышли к заброшенной усадьбе, и вдруг меня осенило – именно здесь сто с лишним лет назад жил Эдгар.

Я тихо открыла дверь и оказалась в темном коридоре. Стараясь не шуршать пакетами, протиснулась к тумбочке под зеркалом и неслышно пристроила на нее ключи. Сколько раз я на автомате выполняла эти простые действия – скинуть рюкзак, пройти к зеркалу, бросить ключи на тумбочку, не поднимая глаз на свое отражение. Из головы не выходила последняя фраза Лестера.